Сокр. Ты опять пугаешь, а не опровергаешь, благородный Полос. Давно ли приводил свидетелей! Напомни-ка немного: сказал ли ты – если несправедливо домогается тиранской власти?
Пол. Сказал.
Сокр. Итак, человеком счастливейшим не будет ни тот ни другой – ни достигший тиранской власти несправедливо, ни получивший наказание, – потому что в числе двух несчастных нельзя найти более счастливого, более же несчастен тот, кто избежал наказания и тиранствует. Что, Полос, смеешься? Не на этот ли вид опровержения указывают, когда говорят: он осмеивает, а не опровергает?
Пол. Не думаешь ли, Сократ, что, говоря то, чего не скажет ни один человек, ты опроверг мое положение? Спроси кого-нибудь из них.
Сокр. Я не из политиков, Полос. В прошедшем году, когда на очереди правления был мой округ, и мне, избранному в советники, надлежало собирать голоса, произошел смех, потому что я не знал, как приняться за дело. Не заставляй же меня и теперь собирать голоса присутствующих и, если не имеешь опровержения лучше этого, то право опровергать, как я говорил, передай мне и узнай из опыта, каково должно быть предполагаемое мной опровержение. В подтверждение своих слов я умею представлять одного свидетеля – того самого, с которым веду речь, а многих оставляю в покое; я ссылаюсь на мнение одного собеседника, а со многими даже и не разговариваю. Смотри же, хочешь ли мне предоставить право опровержения и отвечать на вопросы? Я думаю так, что и для меня, и для тебя, и для других людей больше зла – наносить обиды, чем принимать их, больше зла – не быть наказываемым, чем быть.
Пол. А я-то не думаю этого ни за себя, ни за других людей. Вот ты, конечно, согласился бы лучше принимать обиды, чем наносить их?
Сокр. Да и ты, и все прочие.
Пол. Ну, далеко до этого; напротив, ни я, ни ты, ни кто другой.
Сокр. Так готов ли отвечать?
Пол. Без сомнения, ибо сильно желаю знать, что будешь ты говорить.
Сокр. А если желаешь знать, то представляй, Полос, как бы я спрашивал тебя сначала, и скажи мне: больше зла, по твоему мнению, наносить ли обиду или принимать ее?
Пол. По моему мнению, принимать.
Сокр. А в чем больше стыда-то? Наносить обиду или принимать ее? Отвечай.
Пол. Наносить.
Сокр. Но если больше стыда, то больше и зла.
Пол. Всего менее.
Сокр. Понимаю; видно, прекрасное и доброе, злое и постыдное почитаешь ты не одним и тем же.
Пол. Отнюдь не одним.
Сокр. А как это-то? Все прекрасное: и тела, например, и цвета, и формы, и звуки, и обычаи – называешь ты прекрасным всегда ли, без всякого ли отношения? Во-первых, хоть бы прекрасные тела называешь ты прекрасными не ради ли употребления их, смотря на то, к чему каждое полезно, либо не ради ли какого удовольствия, то есть поколику созерцание их радует созерцающих? Можешь ли ты сказать что-нибудь о красоте тела независимо от этого?
Пол. Не могу.
Сокр. Не так же ли и все прочее: формы и цвета именуешь ты прекрасными либо ради какого удовольствия, либо ради пользы, либо ради того и другого?
Пол. Согласен.
Сокр. Не так же ли и звуки, и все, относящееся к музыке?
Пол. Да.
Сокр. Да и согласные с законом обычаи прекрасны не независимо от этого, но или по своей пользе, или по удовольствию, или по тому и другому.
Пол. Мне кажется, что не независимо.
Сокр. Не то же ли должно сказать о красоте наук?
Пол. Конечно. Определяя прекрасное удовольствием и добром, ты хорошо-таки определяешь361 его, Сократ.
Сокр. А постыдное не следует ли определить противным – скорбью и злом?
Пол. Необходимо.
Сокр. Итак, если из двух прекрасных предметов один прекраснее, то прекраснее по избытку либо чего одного, либо того и другого, то есть либо удовольствия, либо пользы, либо и удовольствия, и пользы.
361
В понятии о прекрасном софисты далеко расходились с Сократом и Платоном. Платон понимал прекрасное как приятное выражение истинного и доброго, а софисты разумели его как причину удовольствия и пользы. То есть первый определял его тем, из чего оно рождается, а последние – тем, что из него рождается. Следовательно, Платоново понятие о прекрасном есть идеальное, а софистическое – имеет характер материальный. Полос, очевидно, обманывается здесь двузнаменательным словом ὠφέλεια, принимая его в смысле пользы материальной, и потому одобряет определение Сократа; тогда как Сократ под словом ὠρέλεια разумеет пользу нравственную, то есть истинное и доброе.