Калл. Не расположишь, Сократ, потому что тот, с полными бочками, уже не чувствует никакого удовольствия, но как я сейчас сказал, живет подобно камню, то есть наполнив их, и не радуется, и не скорбит. Жизнь приятная, напротив, могла бы быть та, в которой совершалось бы наиболее притоков.
Сокр. Но не необходимо ли, по крайней мере, чтобы, при множестве втечений, много и уходило, и для истоков были какой-нибудь величины скважины?
Калл. Без сомнения.
Сокр. Стало быть, ты говоришь о жизни не мертвеца и не камня, а турухтана380. Скажи мне, не поставляешь ли ты жизни и в том, чтобы алкать и, алкая, есть?
Калл. Да.
Сокр. Чтобы жаждать и, жаждая, пить?
Калл. Говорю тебе, что счастливо жить – значит иметь все вообще пожелания и, быв в состоянии удовлетворять им, радоваться.
Сокр. Прекрасно, добряк, продолжай, как начал; только бы не стыдиться. Впрочем, и я, как видно, стыдиться не должен. Во-первых, скажи мне: быть в чесотке, чувствовать зуд, иметь возможность чесаться сколько угодно и проводить жизнь в чесании себя – значит ли жить счастливо?
Калл. Как это нелепо, Сократ, ты просто площадной рассказчик.
Сокр. Да, Калликл, Полоса и Горгиаса, может быть, я в самом деле изумил и привел в стыд; а тебя, не бойся, не изумишь и не пристыдишь: ты мужествен. Отвечай, однако.
Калл. Изволь, говорю, что человек чешущийся может жить приятно.
Сокр. А если приятно, то и счастливо?
Калл. Конечно.
Сокр. Тогда ли только, когда у него чешется голова, или и еще о чем-нибудь спросить тебя? Смотри, Калликл, что будешь ты отвечать, если кто-либо вздумает спрашивать тебя по порядку о всем, что находится в связи с этим? Ведь отсюда главное следствие – то, что эта жизнь грязных развратников и неужасна, и непостыдна, и нежалка. Но осмелишься ли назвать их счастливыми, если у них много того, что им требуется?
Калл. Не стыдно ли тебе, Сократ, наклонять разговор к таким предметам!
Сокр. Да к этому направляю его, благородный Калликл, разве я, а не тот, кто прямо так и утверждает, что люди радующиеся, только бы радовались, суть люди счастливые, не ограничивая, какие удовольствия хороши и какие дурны? Скажи-ка еще: приятное и доброе – одно ли и то же, или между удовольствиями бывают и такие, которых нельзя назвать добром?
Калл. Чтобы моя речь не опровергала сама себя, если в приятном и добром найду различие, я называю их одним и тем же.
Сокр. Ты портишь прежний разговор, Калликл, и уже не можешь удовлетворительно исследовать со мной предмет, если говоришь вопреки собственному убеждению.
Калл. Но ведь и ты, Сократ.
Сокр. Да, и я не прав, если это делаю, и ты. Однако согласись, почтеннейший, что добро состоит не в том, чтобы непременно радоваться. Ведь если это так, то вот и теперь уже вошло много намеков на вещи постыдные, а можно ввести еще более.
Калл. Как тебе угодно, Сократ.
Сокр. Ты в самом деле утверждаешь это, Калликл?
Калл. В самом деле.
Сокр. Следовательно, мы можем начать разговор, принимая твои слова за серьезные?
Калл. Да, и очень.
Сокр. Хорошо же. Если тебе так кажется, разбери мне следующее: вероятно, ты называешь что-нибудь знанием?
Калл. Называю.
Сокр. А не говорил ли теперь только о каком-то мужестве со знанием?
Калл. Конечно, говорил.
Сокр. Если же говорил об этих двух, то не правда ли, что мужество почитал отличным от знания?
Калл. Да, и очень.
Сокр. Что ж, а удовольствие и знание – то же ли или отличное?
Калл. Отличное, мудрейший человек.
380