Калл. Не очень.
Сокр. Так я скажу тебе яснее. Мы согласились между собой, что иное есть доброе, а иное приятное, что приятное отлично от доброго и что в отношении к обоим есть также некоторое занятие или упражнение, и одно такое занятие ищет удовольствия, а другое – добра. Прежде всего на это самое – да или нет. Да?
Калл. Конечно да.
Сокр. Ну, согласись же со мной и в следующем, что я говорил им, если только слова мои тогда казались тебе справедливыми. Я говорил, что кухонное дело почитаю не искусством, а навыком; но медицину – так, потому что медицина-то рассматривает и природу того, чему служит, и причину того, что делает, и во всем этом может дать отчет; напротив, первое, заботящееся об удовольствии, к которому направлено все его служение, идет к нему совершенно без искусства: не рассматривает ни природы удовольствия, ни причины, и, поколику вовсе бессмысленно, просто сказать, ничего не рассчитывает, – это наметанность и привычность, которая только помнит, как и что обыкновенно бывает, чем возбуждаются удовольствия. Итак, сперва наблюдай, удовлетворительными ли тебе кажутся слова мои, и нет ли в отношении к самой душе каких-нибудь таких занятий, что одни из них искусственны и показывают какую-либо заботливость о наилучшем для души, а другие мало ценят наилучшее и, равно как там, имеют в виду только душевное удовольствие, каким бы образом оно ни получалось, не разбирая, какое удовольствие лучше или хуже, и думая только о том, чтобы было приятно, лучше ли выйдет из того или хуже. По моему мнению, Калликл, такие занятия действительно есть, и я называю их ласкательством – в отношении к телу, в отношении к душе и в отношении ко всему, чему кто-либо старается доставить удовольствие, не разбирая, которое из них лучше и которое хуже. Ну а ты касательно этого сходишься ли с нами в своем мнении или намерен противоречить?
Калл. Нет, я соглашаюсь, чтобы разговор твой привести к концу и угодить Горгиасу.
Сокр. Но это ласкательство с одною ли только душою имеет дело, а с двумя и со многими не имеет?
Калл. Нет, и с двумя, и со многими.
Сокр. Стало быть, не разбирая, что наилучше, угождает всем вдруг?
Калл. Я думаю.
Сокр. Так можешь ли сказать, что за занятия, которые делают это? Или лучше, если хочешь, позволь мне спрашивать тебя – и какие из них, по твоему мнению, относятся сюда, утверждай, а не относятся – не утверждай. Во-первых, рассмотрим игру на флейте. Не кажется ли она тебе, Калликл, чем-то таким, что гоняется за одним удовольствием, а больше ни о чем не заботится?
Калл. Да, мне кажется.
Сокр. И все подобные тому; например, игра на цитре во время общественных игр389?
Калл. Да.
Сокр. Ну а изучение хоров и поэзия дифирамбическая390 не таким же ли кажется тебе занятием? Думаешь ли, что Кинисиас, сын Мелиса, сколько-нибудь заботится, как бы высказать что-либо такое, через что его слушатели сделались бы лучшими? Или он старается только угодить толпе зрителей?
Калл. Что касается до Кинисиаса, Сократ, то уж очевидно, что последнее.
Сокр. Ну, а его отец Мелис? Кажется ли тебе, что он имел в виду наилучшее, когда пел под звуки цитры? Или, напротив, не возбуждал даже и удовольствия, потому что своим пением мучил слушателей? Смотри же теперь: всякое пение под звуки цитры и поэзия дифирамбическая не кажутся ли тебе изобретением для удовольствия?
Калл. Кажутся.
Сокр. Но что теперь эта важная и дивная поэзия трагическая? О чем она заботится? К тому ли, думаешь, направлено ее намерение и старание, чтобы только угодить зрителям, или она употребляет все силы, как бы не сказать чего-нибудь, хоть и приятного им, и нравящегося, но вредного, – как бы все говорить и петь, хоть иногда и неприятное, да полезное, будут ли они рады тому или нет? К чему, кажется тебе, расположена поэзия трагическая?
Калл. Это-то явно, Сократ, что она стремится более к удовольствию и к угождению зрителям391.
Сокр. А не это ли, Калликл, недавно назвали мы ласкательством?
389
391
Трагики позволяют себе ложь и такие обороты речи, которыми легче понравиться народу и от которых зрители ἅμα χαίροντες κλάωσι. См. Cratyl. p. 408 C. Phileb. p. 48 A. А так как видимое нами на сцене не чувствительно внедряется в душу и делает нас похожими на тех героев и героинь, которыми мы любуемся (см. Protag. p. 314 B., de Rep. X, p. 666); то и не удивительно, что Платон имел невыгодное понятие о трагедии, так что изгнал ее из идеального своего государства вместе с комедией.