Калл. Конечно.
Сокр. Представь же, что кто-нибудь от поэтического сочинения отнял и напев, и рифм392, и метр: не правда ли, что в нем тогда остались только речи?
Калл. Необходимо.
Сокр. И эти самые речи произносятся толпе и народу?
Калл. Полагаю.
Сокр. Стало быть, поэзия есть некоторого рода ораторство.
Калл. Явно.
Сокр. Но ораторство есть риторика. Разве не кажется тебе, что поэты в театрах риторствуют?
Калл. Кажется.
Сокр. Следовательно, теперь мы нашли какую-то риторику для такого народа, который состоит из детей, женщин и мужчин, из рабов и свободных, и этой риторике не очень рады, потому что признали ее ласкательством.
Калл. Конечно.
Сокр. Пускай. Но что же такое риторика для афинского народа и для других по городам народов, состоящих из людей свободных? Что такое у нас эта риторика? Кажется ли тебе, что риторы всегда говорят для наилучшего и метят на то, как бы граждан, посредством своих речей, сделать наилучшими? Или они так же стремятся угождать гражданам и, ради частной своей пользы уничижая благо общее, беседуют с народами, как с детьми, и стараются только доставлять им удовольствие, а лучшими ли через то сделаются они или худшими, нисколько не заботятся?
Калл. Этот вопрос твой еще не прост, потому что есть риторы, которые, что ни говорят, говорят по благопопечительности о народе, а есть и такие, каких разумеешь ты.
Сокр. Довольно. Как скоро и тут – два рода, то один из них, вероятно, ласкательство и постыдное краснобайство, а другой – дело прекрасное, направляющееся к тому, чтобы души граждан оказались наилучшими; это – усилие говорить о вещах наилучших, приятно ли то будет слушателям или неприятно. Но подобной риторики ты никогда не знавал; а если о таком риторе можешь сказать, то почему не объявишь и мне, кто он?
Калл. Да, клянусь Зевсом, я не могу указать тебе ни на одного из нынешних риторов.
Сокр. Что ж, а из древних можешь ли указать на какого-нибудь, через которого афиняне, как скоро он начал ораторствовать, имели причину сделаться лучшими, тогда как прежде были хуже? Я-то, по правде, не знаю, кто был бы таков.
Калл. Как? Разве не слыхал о доблестном муже Фемистокле, о Кимоне, Мильтиаде и Перикле, который умер393 недавно и которого сам ты слушал?
Сокр. Да, если то, что прежде называл ты добродетелью – разумею удовлетворение собственным пожеланиям и страстям других, – есть истинная добродетель. А когда не так, когда истинно – другое, что принуждены были мы допустить в последующем разговоре, то есть когда пожеланиям, которые, быв удовлетворены, делают человека лучшим, надобно удовлетворять, а худшим – не надобно, и для этого требуется какое-то искусство? Такого в числе упомянутых мужей можешь ли ты найти?
Калл. Не знаю, как сказать.
Сокр. Однако ж, если станешь искать хорошо, то найдешь. Начнем-ка так себе спокойно рассматривать, и увидим, был ли таков кто-нибудь из них. Например, человек добрый и говорящий для наилучшего, что бы он ни говорил, будет ли износить пустяки, не имея в виду ничего? Равно как и все художники, каждый смотря на свое дело, не наобум станет выбирать нечто и прилагать к собственной работе, что прилагает, но будет делать это с целью, чтобы своему произведению сообщить известный образ. Вот, если хочешь, посмотри на живописцев, домостроителей, корабельных мастеров и на всех других художников – на любого из них, как всякий, что ни кладет, – кладет в какой-либо порядок и требует, чтобы одно было прилажено и подстроено под другое, пока целое не придет в состояние упорядоченного и благоустроенного произведения. А как поступают именно эти, теперь только упомянутые художники, так поступают с нашим телом врачи и гимнастики, то есть известным образом устраивают его и упорядочивают. Согласимся ли, что это так, или не согласимся?
Калл. Пусть это будет так.
Сокр. Следовательно, дом, в котором замечается порядок и благоустроенность, должен быть дом хороший, а когда беспорядок – то худой?
Калл. Полагаю.
Сокр. Не то же ли и корабль?
Калл. Так.
Сокр. Да то же, сказали мы, и наши тела?
Калл. Конечно.
Сокр. Ну а душа? При беспорядке ли будет она хороша или при каком-нибудь порядке и благоустроенности?
392
Напев или мелодия – μέλος – есть модуляция голоса. Legg. II. p. 669 D. Различие между рифмом и гармонией показывается в Legg. II. p. 655 A. Τῇ δὲ τῆς κινήσεως τάξει ῥυθμὸς ὄνομα ἔιῃ, τῇ δὲ αὖ τῆς φωνῆς, τοὺ τε ὀξέος καὶ βαρέος συνκεραννυμένων, ἁρμονίας ὄνομα προςαγορεύοιτο.