Калл. Может быть; да и ведомо.
Сокр. И как тебе кажется, не будет ли он в величайшем затруднении, что ему делать?
Калл. Конечно.
Сокр. Такое именно состояние достанется, знаю, испытать и мне, когда войду в судилище. Ведь я не могу исчислить там доставленных им удовольствий, которые они называют благодеяниями и пользами, да и не завидую ни тем, кто доставляет их, ни тем, кому они доставляются. И если скажут, что я порчу иногда младших, приводя их в недоумение, иногда старших, заставляя их частно и всенародно произносить горькое слово, то мне не вымолвить ни истины, что все это говорю я справедливо и поступаю так именно для вас, судьи, – ни чего-либо другого, но, может быть, придется терпеть, что бы ни случилось.
Калл. И тебе кажется, Сократ, что такое состояние человека в городе, такое бессилие его помочь самому себе, есть дело хорошее?
Сокр. Да, если только в нем имеется то, Калликл, на что ты многократно соглашался, – то есть если он помог себе тем, что и не говорил, и не делал ничего несправедливого как в отношении к людям, так и в отношении к богам. Ведь подобная помощь уже много раз признана нами за превосходнейшую. Итак, когда бы доказали мне, что такой помощи я не могу подать ни себе, ни другому, то, обличенный и пред многими, и пред немногими, и глаз на глаз, я стыдился бы и, случись, что через это бессилие надлежало бы умереть, – мне было бы досадно. Но если необходимость велит подвергнуться смерти по недостатку льстивой риторики, то знаю: увидишь, что смерть я перенесу равнодушно, ибо кто не вовсе безрассуден и малодушен, тот самой смерти не боится, а боится несправедливости. Ведь только душе, преисполненной многими неправдами, идти в преисподнюю есть крайнее из всех зол. А что это так, хочешь ли, передам тебе сказание?
Калл. Да, если другое-то кончил, кончи и это.
Сокр. Выслушай же прекрасное, как говорится, сказание419, которое ты сочтешь, думаю, за басню, а я называю сказанием, потому что предположенное буду рассказывать тебе, как действительную истину. По словам Омира, владычество (над землею), принятое от отца, разделили между собой Зевс, Посейдон и Плутон. У Кроноса же касательно людей всегда был, да и теперь еще между богами есть следующий закон: человеку, проведшему жизнь праведно и свято, когда он умрет, переселяться на острова блаженных и там обитать во всяком благоденствии, вне зол; а жившему неправедно и безбожно идти в узилище истязания и казни, называемое тартаром. Судьями их и при Кроносе, да и после уже, в царствование Зевса, были жившие тогда судьи живых, и судили они их в тот самый день, в который надлежало им умереть. Поэтому суд производился худо. Тогда Плутон и попечители с островов блаженства пришли к Зевсу и сказали, что к ним в то и другое место переселяются люди не по заслугам. А вот я прекращу это, сказал Зевс. Теперь суд в самом деле производится нехорошо, потому что судимые, говорит, судятся одетые420, поколику судятся живые. Теперь многие, примолвил он, имея души лукавые, являются облеченными в прекрасные тела, в благородное происхождение и богатство. Поэтому, когда настает суд, приходит к ним множество свидетелей, которые свидетельствуют, что они прожили век праведно. Судьи увлекаются ими – тем более, что и сами производят суд одетые, поколику душа их облечена глазами, ушами и целым телом. Это-то все – и собственные их одежды, и облачения судимых – мешает им (видеть истину). Итак, сперва надобно, говорит, остановить в них действие способности предузнавать смерть; теперь ведь они предузнают ее. Да Прометею уже и сказано, чтобы он остановил эту способность. Потом должно судить их, обнажив от всего такого; то есть подвергаться суду должно им по смерти. Равным образом и судье следует быть нагим – умершим, следует созерцать душу душою тотчас, как скоро человек умер. Чтобы суд его был справедлив, ему надобно отчуждаться от всех родственников и оставить на земле все те убранства. Для сего, узнав об этом прежде вас, я сделал судьями своих сыновей: двух из Азии421– Миноса и Радаманта – и одного из Европы – Эака. После своей смерти они будут судить в поле422, на распутье, откуда идут две дороги: одна – на острова блаженных, а другая – в тартар. Азийцев будет судить Радамант, а европейцев – Эак; Миносу же я дам власть досуживать – в том случае, когда кто-либо из тех двух будет находиться в недоумении, чтобы суждение о переселении людей было самое справедливое.
421
Минос и Радамант оба были критяне, следовательно, европейцы. Почему же миф поставил их судьями над жителями Азии? Это объясняют тем, что по матери они были азийцы, ибо родились от Европы, сестры Кадма Финикийского (Eustath. in Iliad. p. 982). Минос на острове Крите почитался не туземцем, а пришельцем. Strab. X. p. 477. Притом Крит мог быть в те времена причисляем к Азии. Напротив, Эак, сын Юпитера от Эгины, был эгинским царем и считался самым благочестивым между греками (
422