Если она не занималась с Наташей, то в вечерних туалетах или купальных костюмах позировала для фотографий, а также отслеживала в прессе всяческие новости из мира кино и показывалась на закрытых приемах, куда приходила вместе с Джонни, жизнь с которым стала необычайно трудной, поскольку его здоровье ухудшилось и он еще сильнее расхворался. Невзирая на это, Джонни совершенно не берег себя и по-прежнему неизменно сопутствовал Мэрилин на непрерывно проходивших светских приемах и разных профессиональных мероприятиях, с гордостью представляя ее везде как ценный талант, ожидающий достойных предложений. Еще более трогательным выглядит желание Джонни, чтобы все и всюду считали Мэрилин, привлекательную молодую женщину, его невестой, на которой он все еще надеялся жениться.
Боясь вызвать у Мэрилин раздражение или как-то обидеть ее, Джонни вел себя словно нервный и одурманенный страстью любовник, занявшись опасной — при его состоянии здоровья — игрой: он с пылом двадцатилетнего юноши старался удовлетворять, как ему казалось, ее сексуальные потребности, после чего часто не мог перевести дух, а грудь ему пронизывала сильнейшая боль. Однако Мэрилин, как это следует из ее признаний, обращенных к Люсиль, полагала, что Джонни может скорее повредить ее карьере, нежели помочь ей, а уж замужество наверняка испортило бы ее репутацию раз и навсегда. Несмотря на брань и нескрываемые упреки со стороны друзей Джонни, в этом вопросе она оставалась несгибаемой. «Было бы просто смешно, если бы я вдруг стала выдавать себя за миссис Хайд, — заявила она Руперту Аллану. — Ко мне относились бы еще менее серьезно, чем сейчас».
И действительно, тогда главная цель Мэрилин состояла в том, чтобы стать чем-то более значимым, нежели только любовницей своего агента и соблазняющим зрителя украшением второразрядных кинолент. Наташа утвердила ее в убеждении, что киноактриса — трудная профессия, требующая умения от многого отказаться, и что если Мэрилин на самом деле хочет стать замечательной актрисой, то должна непрерывно работать над чистотой дикции и научиться владеть самыми мелкими своими движениями. Джонни давал ей более практичные советы: по его словам, Мэрилин нуждалась только в хорошем сценарии и в продюсере, а все остальное довершит камера, фиксируя на пленке необычайное сочетание ее детской невинности и женской сексапильности. Что касается актерского мастерства, то Джонни считал это дело великолепной штукой, но, по его мнению, чтобы выйти на положение звезды, далеко не каждому нужно обязательно овладеть им в совершенстве. В кинематографе важнее всего ему казался внешний облик, да и тот может быть чуть ли не как угодно изменен освещением, подбором объектива, гримом, соответствующим расположением камеры и костюмом. Низкий актер может показаться высоким; тихому голосу можно придать полнозвучность; ошибку можно исправить путем простого повторения сцены. И совсем уж настоящие чудеса творятся на монтажном столике, в студии звукозаписи и в лаборатории, изготавливающей эталонную копию ленты. Таковы были те две диаметрально противоположные позиции, которые занимали главные советчики Мэрилин. Наташа делала упор на классическое произношение и на сдержанную ограниченность жестикуляции; Джонни утверждал, что у Мэрилин все и так в полном порядке, а самое главное, чтобы она тщательно следила за фигурой. Ирония судьбы проявлялась здесь в том, что две эти позиции почти идеально соответствовали конфликту, который сопутствовал ей на протяжении всей жизни, — с одной стороны, она жаждала забыть о собственном прошлом и о невзгодах, которые ей довелось пережить в детстве; с другой стороны, она хотела всем этим воспользоваться. В данном случае Джонни видел ее такой, как она есть, а Наташа — такой, какой она может стать.
Хотя Мэрилин, казалось бы, не отличалась ни внутренней дисциплиной, ни навыками, позволяющими предпринимать систематические интеллектуальные усилия, она по-прежнему охотно восполняла пробелы в своем образовании. Однажды, заскочив днем после обеда с Рупертом Алланом в книжный магазин в Беверли-Хилс, чтобы пролистать новые поступления, Мэрилин купила несколько книг об искусстве и оттуда повырезала репродукции полотен Фра Анжелико, Дюрера и Боттичелли. Она развесила их на стенах в кухне и спальне дома на Палм-Бич, а около кровати поставила оправленную в рамку фотографию великой итальянской актрисы Элеоноры Дузе[156], о которой знала лишь немногое сверх того, что та занимала выдающееся место в истории театра; в те времена Наташа полным обожания тоном нередко рассказывала о Дузе как об эталоне актерского мастерства для каждой актрисы, всерьез размышляющей о сценической карьере.
156
Актриса огромного диапазона: от трагедийных до комедийных ролей в пьесах М. Метерлинка, Г. Ибсена, А. Дюма-сына, К. Гольдони, Г. Д'Аннунцио и других драматургов.