Занук потребовал, чтобы перед ее формальным назначением на роль были проведены пробные съемки. «Наташа, я в ужасе», — сказала вся продрогшая Мэрилин, прибежав поздним вечером без предупреждения в квартиру своего педагога. Разрываясь, как обычно, между противоречивыми чувствами: страстного желания и страха, — она доверилась терпению Наташи, и они работали — с короткими перерывами — два дня и две ночи напролет. «Я в тот момент не предполагала, что она уже готова сыграть роль, требующую от актера столь солидных профессиональных навыков и умений, — признавалась спустя многие годы Наташа, — но на репетициях и пробах она показала себя настолько великолепно, что даже Зануку пришлось в письменном виде охарактеризовать ее положительно». Еще лучше актриса сыграла в самой картине, которую удалось отснять быстро и без особых пауз в работе. Невзирая на протесты со стороны Мэрилин, Бейкер совершенно не использовал при монтаже дублей; благодаря этому лента «Можно входить без стука», завершенная в начале 1952 года, показывает Мэрилин в сценах, где она до удивления свободно и удачно импровизирует. «Искренне говоря, на мою долю досталось совсем мало работы, — добавляла Наташа. — Мэрилин выглядела до ужаса напуганной всем этим предприятием, однако она отлично знала, чего именно требует от нее данная роль и как ей соблюсти эти требования. Я всего лишь старалась придать ей малость уверенности в себе».
С самой первой сцены этой картины, когда Нелл Форбс, роль которой исполняет Мэрилин Монро, через вращающиеся двери входит в вестибюль нью-йоркского отеля, она напоминает перепуганную лань, ни капельки не уверенную ни в себе, ни в месте, занимаемом ею в обществе. У Мэрилин, одетой в простое серое платье, черный кардиган и хорошо подобранный к ним шотландский берет, глаза неспокойно бегают во все стороны, а движения настолько нескладны, словно перед нами послевоенная сирота или брошенный всеми малый ребенок. В ее внешнем облике все как-то приглушено, волосы едва причесаны, на лице видны только остаточные следы макияжа: в этой женщине нет ничего очаровывающего — если в ней и есть красота, то лишь вытертого и чуть потрескавшегося фарфора.
В гостиничном номере, где ей следовало заниматься порученным ее заботам маленьким ребенком, она спрыскивает себя одеколоном, а потом примеряет сережки и браслет своей работодательницы. Глядясь в зеркало, Нелл начинает медленно улыбаться, но при звуках пролетающего неподалеку самолета радость сменяется в ней ужасом; она бросается к окну, выглядывает на улицу, по щекам у нее текут обильные слезы, и на перепутанную женщину наплывает волна воспоминаний. Во всех этих крупных планах, равно как и в исключительно длинных кадрах, в которых Видмарк наблюдает за ней со двора отеля, Мэрилин умело выражает свои чувства жестами; с помощью продуманной игры рук и плеч она красноречиво балансирует между страхом и надеждой, сохраняя равновесие между ними.
Сила ее выразительности никогда не ослабевает. В многозначительном взгляде Нелл на Видмарка, которого она упрямо считает своим незабвенным женихом, отчетливо рисуется болезненная, но одновременно нежная просьба предоставить ей укрытие, а своим длинным и превосходно модулированным высказыванием Мэрилин трогает зрителя и пробуждает в нем жалость. «Я буду такой, как ты пожелаешь, — говорит она ломающимся от волнения голосом, — потому что навеки принадлежу тебе. Неужели ты никогда не чувствовал, что если позволишь мне уйти, то пропадешь — ведь ты не будешь знать, куда пойти, и у тебя не окажется никого, кто мог бы занять пустующее место».
Мэрилин изображала Нелл не как стереотипную душевнобольную женщину, а типичной жертвой расходящегося все более широкими кругами безумия большого города, некой почти стандартной фигурой, символизирующей все те кажущиеся с виду немного знакомыми личности, которые мелькают буквально в каждом отеле. Произнося фрагмент своей роли («когда я ходила в среднюю школу, у меня ни минуты не было собственного красивого платья»), Мэрилин вполне могла бы думать о своей юности; если она говорила об одиночестве своей героини в психиатрической больнице где-то на севере штата Орегон, в ее памяти не могло не ожить воспоминание о визите к Глэдис в Портленд. Игра актрисы носит чрезвычайно убедительный и тонкий характер, а результатом ее исполнительского мастерства становится создание зримого портрета воплощаемого ею персонажа — женщины, которая психически искалечена войной и эмоционально сломлена утратой любимого человека, женщины, пытавшейся покончить с собой, но в глубине души все же жаждавшей иметь хоть какую-либо зацепку, чтобы жить. В своей последней сцене Мэрилин, окруженная толпой всматривающихся в нее жильцов отеля, напоминает затравленного зверя. Когда Нелл выводят, она печально смотрит на Видмарка, помирившегося со своей девушкой (Анной Бэнкрофт[199]), которую он прежде восстановил против себя. «Люди должны любить друг друга», — произносит он с почтением, придавая своим словам характер молитвы. Дар Мэрилин, ее умение исполнить драматическую и полную нюансов роль уже не вызывает никаких сомнений. Когда летом следующего года картина попала в прокат, специализированный журнал «Вестник кинематографа» провозгласил ее «великой новой звездой, восхода которой всегда ждут зрители», а журнал «Всякая всячина» объявил, что Мэрилин Монро «несомненно, является одной из наиболее кассовых актрис». Монро, — добавляла нью-йоркская газета «Дейли миррор», — «полностью господствует над ролью».
199
Известная актриса, данная роль была ее дебютом в кино. Училась у Ли Страсберга. В (962 году получила премии «Оскар» и «Золотой глобус» за роль воспитательницы в картине Артура Пенна «Сотворившая чудо» по пьесе У. Гибсона про знаменитую слепоглухонемую Элен Келлер, приобщившуюся к нормальной жизни Еще одним «Золотым глобусом» была награждена в 1965 году за роль в английском фильме Джека Клейтона «Пожиратель тыкв» по сценарию известного драматурга Г. Пинтера, получившем в Каннах «Золотую пальмовую ветвь», В комедии «Толстяк» (1980) была сценаристом, режиссером и исполнительницей главкой роли.