Так вот и получилось, что достижение актрисой Мэрилин Монро вершин карьеры удивительным образом совпало по времени с рапортом Кинси на тему женщин и эрой борьбы Америки с укоренившимся в ней своего рода юношеским смущением в вопросах секса. Мэрилин сменила вульгарную, хоть и остроумную, Мэй Уэст и полную очарования Джин Харлоу (обе они были кинематографическим феноменом тридцатых годов) образом, соединявшим в себе черты девочки и женщины. Хотя сама Мэрилин своим постоянным стремлением к достижению совершенства превзошла извечные американские мечты, одновременно она воплощала собой эти мечты. Она была послевоенным идеалом послевоенной девушки — нежная и слабая, не скрывающая, что попала в беду, обожающая мужчин, наивная и жаждущая секса без предъявления каких-либо требований. Но в том, как она подавала себя подлинно чувственным созданием, присутствовала какая-то скрытая агрессия; из-за указанного специфического несоответствия ее сексуальное воздействие тем самым одновременно и отвечало культурным ожиданиям, свойственным 1953 году, и противилось им. Хотя она была женщиной впечатлительной и испуганной (и часто казалась таковой и на экране), ей были также присущи какая-то неуступчивость и независимость. И, пожалуй, наиболее тревожным и угрожающим для культуры оказывалось то, что замешательством, которое Мэрилин производила вокруг секса, она пробуждала к себе уважение. Дамы вроде Одри Хепбёрн[248]и Грейс Келли получали премии Американской киноакадемии, а толпы поклонников бросалась везде на Мэрилин, и тысячи зрителей не уставали бить в ладоши и выкрикивать здравицы в ее честь.
Одновременно киностудия, где работала эта не осознающая своей роли актриса-первопроходец, показывала ее Америке только и исключительно в единственном образе (и такой ее считали по всей стране) — в виде эдакой наивной блондинки, которая может соблазнять, не провоцируя. Мужчины оценивали ее высоко, не испытывая при этом чувства, что она одержала над ними победу, а женщины инстинктивно ощущали, что для них Мэрилин не представляет собой никакой угрозы. Почитатели Мэрилин склонялись перед ее всевластным обаянием, не признавая факта ее триумфа и даже не проявляя к ней ни малейшего уважения.
Поскольку актриса производила впечатление женщины, которая целиком осознавала притягательность своего тела, то она смогла стать квинтэссенцией послевоенной Америки, однако к ней, как и к женщинам из рапорта Кинси, не относились всерьез. Если иметь это в виду, то становится, пожалуй, чуть легче понять манию Америки на почве Мэрилин и при ее жизни, и после смерти, поскольку при рассмотрении феномена Мэрилин Монро напрашивается неопровержимый вывод, что американская культура обязана была как-то соотнестись с новой действительностью, сотворенной этой впечатлительной, но все-таки независимой женщиной; этой культуре пришлось также противостоять опасности, которую Мэрилин несла для обоих полов в своей погоне за несбывшейся мечтой и в стремлении к достижению полной (не только сексуальной) зрелости, чего жаждала и чего боялась ее современница.
248
Одна из самых знаменитых инженю [«невинных девушек»] в кинематографе; нам известна по картинам У. Уайлера «Римские каникулы» (1953, премия «Оскар» как лучшей актрисе) и К. Видора «Война и мир» (1956), где она замечательно играла Наташу Ростову, а также по картине, называвшейся в советском прокате «Возвращение Робина Гуда» (1976), где актриса выступала после долгого перерыва. В последние годы жизни посвятила себя голодающим детям Африки.