Семнадцатилетней в тот момент Сьюзен Страсберг (которая уже успела сыграть серьезные роли в двух фильмах: «Паутина» и «Пикник») вскоре предстояло достичь большого успеха на Бродвее в качестве Анны Франк[318]. Сьюзен немедленно прониклась добрыми чувствами к напуганной и впечатлительной Мэрилин — «невзирая на маску кинозвезды, которую она в любой момент надевала на себя и снимала. Она не раз говорила нам: "Голливуд никогда мне не простит — вовсе не то, что я уехала оттуда, и не то, что борюсь с системой, в которой он функционирует, а не простит победу, которую я одержу — а я именно это и намереваюсь сделать"». Поскольку Мэрилин вскоре стала новым членом семьи Страсбергов — она ела вместе с ними за кухонным столом и часто оставалась на ночь, — то Сьюзен имела возможность оценить ее внутреннюю силу. Хотя студийное руководство недооценивало Мэрилин, сама-то она знала, как использовать свое прошлое, соединив его одновременно и с красотой, и с необходимой сладостной кротостью характера, чтобы в итоге принять ту позу детской наивности, которой не мог воспротивиться почти никто.
Но Ли и Паула посвящали Мэрилин огромное количество времени и внимания, и в результате Сьюзен «была убеждена, что на ее долю уже не хватало любви и энергии, и чувствовала свою вину за такие мысли, поскольку хорошо видела, насколько одинока Мэрилин. У той на самом деле не было никого, кому она могла бы довериться, — никого на свете». Ли стал для Мэрилин отцом, а Паула — матерью, нянькой, учительницей и даже распорядителем таблеток. Однажды ночью Мэрилин так сильно хотела уснуть после приема гостей, которые собрались у Страсбергов, что объединила снотворное с шампанским, выпив к тому же одним бокалом больше, чем следовало. Одурманенная и неспособная держаться на ногах, она приползла к спальне Ли и Паулы и скреблась в их дверь на глазах окаменевшей от страха Сьюзен.
«Ты никогда не нервничаешь? У тебя не бывает приступов страха?» — спрашивала актриса у друзей в моменты отрезвления. Когда ей говорили, что всё это — нормальные состояния, которые особенно часто доводится испытывать актерам, Мэрилин тихо отвечала собеседнику: «Но ты не находишься в моем положении. Когда играешь в фильме, нужно с самого утра хорошо выглядеть, а значит, надо выспаться. Поэтому я и принимаю таблетки».
Эта привычка — в противоположность тому, что обычно приписывают Мэрилин, — не имела ничего общего с попыткой самоуничтожения: актриса наверняка не была психопатической личностью. Следует подчеркнуть: она делала лишь то, что в пятидесятые годы совершали очень многие люди и уж особенно артисты. Злоупотребление лекарствами стало привычкой не только впечатлительных драматургов типа Теннесси Уильямса и Уильяма Инджа, равно как дающих себе поблажку актрис и актеров вроде Таллалы Бэнкхед или Монтгомери Клифта; оно стало широко распространенной и повсеместно одобряемой частью жизни многих людей. «Наш домашний врач прописал мне снотворное, когда мне исполнилось семнадцать лет, — вспоминала Сьюзен. — Люди постоянно запивали лекарства шампанским, чтобы усилить их действие. А Мэрилин донимал страх, робость и пронзительная боль, сопровождавшая у нее каждые месячные. Она очень, очень страдала».
Употребление снотворных пилюль и успокоительных препаратов (Мэрилин никогда не принимала амфетамин или марихуану и не делала себе инъекций наркотиков) началось у нее совершенно невинно — с ограниченных количеств бесплатных пробных доз, которые актриса получала от Сиднея Сколски. В 1955 году повторяющееся время от времени неосторожное сочетание лекарств с алкоголем нарушало ход ее занятий и приводило к тому, что на следующий день она была болезненно впечатлительной, мрачной и погружалась в умственную летаргию.
318
В 1933 году ее еврейское семейство оставило нацистскую Германию и обосновалось в Амстердаме. В июле 1942 года они вместе с еще одной семьей укрылись на чердаке, чтобы избежать ареста. В августе 1944-го их тайник был раскрыт, а они арестованы. Девушка меньше чем через год погибла в концлагере. Ее голландский дневник, описывающий с юмором и нежностью два трудных года в уединении, был найден и издан в 1947 году (в США — в 1952), став основой для пьесы Фрэнсис Гудрич и Альберта Хэкетта, а также для упоминаемого здесь кинофильма.