Она производила впечатление утомленной и нервной, не скрывая этого от журналистов. «Я выбита из равновесия и не хочу, чтобы пресса меня сейчас беспокоила, — заявила она после возвращения, но сразу же вслед за этим попыталась принять более веселый вид, добавив с мрачноватой улыбкой: — однако перед моим мысленным взором все-таки маячит тарелка мексиканских маисовых лепешек и фаршированных тортильяс[433], потому что в Мексике у нас не было времени поесть!» По воспоминаниям Пат, Мэрилин пыталась держаться мужественно, хотя было очевидно, что окончательный распад брака подействовал на нее угнетающе. Одновременно Пат знала, что ее подруга «была сильна духом, сильнее большинства из нас, а мы были склонны забывать об этом, ибо она производила впечатление настолько восприимчивой и хрупкой, что всем нам казалась очевидной необходимость заботиться о ней».
На вопросы об Артуре Миллере Мэрилин отвечала с достоинством — как всегда, когда ей приходилось публично высказываться о своих бывших мужьях или любовниках. «Оценивать его было бы с моей стороны проявлением неделикатности. У меня сложилось бы впечатление, что я движусь по территории, куда мне вход воспрещен, — заявила она. — Мистер Миллер — превосходный человек и большой писатель, но наш брак не сдал экзамена на прочность. Однако каждого, кого я когда-то любила, я все еще немного люблю и сегодня». Характерно, что она не испытывала горечи или обиды на тех людей, в которых разочаровалась, как, впрочем, даже и на тех, кто ее бросил, унизил или предал. Мэрилин откровенничала только с теми друзьями, на такт и молчание которых могла целиком положиться; что же касается прессы, то перед ней она не собиралась оправдываться. Дабы продемонстрировать свою добрую волю, она приняла участие в нью-йоркской премьере «Неприкаянных», проходившей 31 января в кинотеатре «Капитолий». Ее сопровождал Монтгомери Клифт.
Под маской мужества и веселого расположения духа, которую Мэрилин носила на публике, она прятала свое подлинное настроение, бывшее столь же унылым, как нью-йоркская зима. Картину «Неприкаянные», точно так же как и «Займемся любовью», большинство критиков приняли плохо, а зрители, разочарованные игрой главных героев, ломали себе голову над фабулой ленты. 1 февраля — после развода, после плохого приема двух кинофильмов подряд, срыва переговоров по вопросу инсценировки рассказа «Дождь» и без перспектив на скорую работу, которая, невзирая на неизбежно сопутствующую ей нервотрепку, всегда помогала актрисе выдерживать и выживать, — Мэрилин ни в чем не могла найти утешения, что она и сказала Марианне Крис и своим друзьям. Если не считать визитов к Крис, Мэрилин все свое время проводила дома, в затемненной спальне, прослушивая сентиментальные пластинки, поедая снотворные пилюли и быстро теряя в весе.
Ее состояние обеспокоило доктора Крис, которая предложила Мэрилин отправиться в больницу, где в частном отделении актриса могла бы восстановить силы и отдохнуть, гарантированно располагая при этом комфортабельными условиями и полным обслуживанием.
В воскресенье, 5 февраля, Крис отвезла Мэрилин в расположенный вместе с Корнеллским университетом огромный комплекс городской больницы Нью-Йорка, выходящий на Ист-Ривер и Шестьдесят девятую улицу. После подписания документа о согласии на помещение в больницу (под именем Фэй Миллер, чтобы избежать огласки и последующей шумихи) Мэрилин в результате стараний Крис забрали в клинику «Пэйн-Уитни», которая фактически представляла собой психиатрическое отделение городской больницы Нью-Йорка. Там, к ужасу Мэрилин, ее поместили в закрытую больничную палату-камеру для сильно возбужденных и буйных пациентов.
Даже идеально здоровый человек мог бы испытать панический ужас, если эдаким вот манером поместить его под замок; Мэрилин же восприняла происходящее так, будто и ее наконец достала наследственная психическая болезнь, от которой, как она верила, страдали многие ее предки. Судя по признаниям, сделанным впоследствии артисткой Норману Ростену, Ральфу Робертсу и Сьюзен Страсберг, все случилось настолько быстро, что она впала в тяжелый шок. Мэрилин плакала и рыдала, кричала, чтобы ее выпустили, и дубасила в запертые стальные двери до тех пор, пока не поранила себе кулаки, а руки у нее не стали кровоточить. На новенькую не обращали внимания, а персонал, по словам ее лечащего врача, счел, что действительно имеет дело с пациенткой-психопаткой. У Мэрилин забрали одежду и сумочку, ее облачили в больничное одеяние и пугали смирительной рубашкой, если она не успокоится. Молодой психиатр, в понедельник навестивший актрису в ее камере (только так и можно назвать это помещение), признал Мэрилин «безумно нервничающей» — в некотором смысле так оно и было, — а также «потенциальной самоубийцей»; такой диагноз он поставил после того, как Мэрилин, пытаясь попасть в туалет, разбила небольшое стекло в запертой двери, ведущей в ванную. Судя по ее последующим признаниям, сделанным перед друзьями, актриса сказала врачу, что чувствует себя выбитой из колеи и униженной, если не сказать преданной. Но психиатр постоянно повторял один и тот же вопрос: «Почему вы себя чувствуете такой несчастной?» — словно актриса находилась на фешенебельном курорте, а не в больнице для умалишенных, куда ее засунули против воли. Мэрилин отвечала вполне логично: «Я плачу бешеные деньги самым лучшим врачам, чтобы они нашли ответ на это, а вы спрашиваете у меня». Такая вполне рациональная быстрая реплика часто интерпретируется врачом не как своеобразная форма протеста, а как вызов, с которым большинство психиатров-профессионалов предпочитали бы не сталкиваться.