Впрочем, в портрете композиция суть лишь «условие существования» для изображенного человека, и, полагаю, не она — причина длящейся и по сей день популярности календарей. Перед нами, однако, новая Мэрилин. Это действительно нечто новенькое. Из марева изломанных линий, из натужной геометрии надрывных поз (кстати, далеко не безупречного вкуса), из всполохов багрового пламени фона рождается Мэрилин, которую мы еще не знали, женский образ, прежде в Америке (да только ли в Америке?) неизвестный. Лицо доселе незнакомое, до странности необычное. Лицо женщины, которая испытывает ощущения, прежде ей неведомые, — ощущения разглядываемо ста, переживания себя как предмета для любования. Лицо женщины, превращаемой в вещь, точнее — в фактурный материал, в изображение на пленке, на фотобумаге. (Впоследствии ее и впрямь превратят в вещь, даже и в буквальном смысле — в сувенир, в куклу, изготовленную из пластика.) Этой превращаемости не было на рекламных снимках мастеров «Фокса» — там ее надежно защищала прозрачная ткань пеньюара — мифологема одежды как защиты, некой призрачной гарантии неприкосновенности. Здесь же, на календарях, Мэрилин лишена любых гарантий — даже призрачных. Она прикосновенна. Вот эти незащищенность, прикосновенность, растерянность и составляют портретные характеристики Мэрилин на календарях «Золотые грезы» и «Нечто новенькое». Кстати, ощущение прикосновенности, впервые выразившееся на этих календарях, сыграет в жизни Мэрилин роковую роль. Мы это еще увидим. Но, как бы то ни было, на этот раз здесь ни при чем Том Келли — все эти чувства проступили на эмульсии только благодаря «самопортретированию» Мэрилин, ее природному чутью на объектив. Впрочем, на все это можно взглянуть и с другой стороны: новизна переживаний, выраженных Мэрилин на снимках Тома Келли, вполне соответствовала новизне самого жанра — фотографического «ню» (позднее его назовут «актом»), который с этих пор неудержимо распространится по всему миру, превратившись из потайной страсти в форму художественного творчества.
* * *
— В ту ночь я сделал много снимков с Мэрилин, — сказал Келли. — Продать их было трудновато. Где бы я ни показывал снимки, всюду сомневались, будут ли они пользоваться успехом. Один снимок купила за 250 долларов «Уэстерн литограф», еще один за 500 долларов купил Джон Баумгарт[14]. И за эти жалкие пять сотен я продал все свои права на них. Полагаю, этот Баумгарт заработал на них миллион. А Мэрилин так и вообще за них ничего не получила. Паршивые пятьдесят долларов. Надеюсь, это паблисити не повредило ей…
— А что случилось с другими двадцатью двумя снимками, которые вы сделали большой камерой?
— Не знаю, — сказал Келли. — Чертовы шуточки. Негативы хранились у меня в архиве, это наверху. Ну и как-то вечером туда вломился вор. Он не взял ничего из дорогостоящего оборудования! Ни к чему не притронулся, кроме… кроме негативов. Забрал их все. До единого. Псих, что ли?
* * *
Если бы у Мэрилин уже в те годы был присяжный биограф (каким позднее стал Морис Золотов) или хроникер-летописец (вроде Сиднея Скольского, который в пятидесятые годы описывал чуть не каждый ее шаг), он, конечно, отметил бы определенную тройственность существования будущей Богини экрана. Фотосеансы, профессиональная (актерская) подготовка и… то, что когда-то называли «опасными связями», — эти процессы шли параллельно и охватывали практически все стороны жизни Мэрилин. Интенсивные фотосеансы, увенчавшиеся «обнаженными» календарями, распространяли по городам и весям Америки свеженькое личико и эффектные пропорции молоденькой «старлетки», которая действительно представляла собой в ту пору «нечто новенькое» на рекламных щитах и страницах иллюстрированных журналов. Не менее интенсивно проходила и профессиональная подготовка — все те же классы, тренаж, декламация и проч. Помимо студийных занятий Мэрилин, по-видимому, под давлением новой подруги, Шелли Уинтерс, какое-то время занималась в Актерской лаборатории (Actors Lab). Эта школа была создана в 1939 году в Голливуде Морисом Карновским, Фёб Брэнд, Эдвардом Бромбергом и Романом Бохненом и представляла собой группу, отпочковавшуюся от знаменитой нью-йоркской Груп-тиэтр Х. Клермена, Л. Страсберга и Г. Крауфорда. То был первый контакт Мэрилин если не с самим Ли Страсбергом, то по крайней мере с его школой, с методом подготовки актера. О качестве преподавания в Актерской лаборатории сегодня можно судить, например, по словам той же Шелли Уинтерс: «Исполнение, которое я там видела, не имело ничего общего с тем, что называлось «исполнением» на «Коламбии» и обучение чему мне оплачивали». Кроме этого, опять же Шелли Уинтерс попыталась (правда, неудачно) ввести Мэрилин еще в одну группу по подготовке актеров, на этот раз возглавлявшуюся Чарлзом Лаутоном (впоследствии Мэрилин сыграла с ним в фильме «Полный дом О. Генри»).
14
Чикагский бизнесмен, выпускавший предметы массового пользования, как-то: календари, салфетки, тенниски с изображениями или узорами; а у него снимок «Золотые грезы» перекупил Хью Хэфнер, будущий издатель и владелец «Плэйбоя». —