[32] профессор Шпаннер[33] варил мыло из человеческих трупов, и мне стало дурно при мысли о фотографиях и свидетельствах очевидцев, про которые Зофья Налковская[34] написала в своих дневниках сразу после войны, как говорится, по горячим следам, ведь в то время еще не остыл пепел в подсобном крематории, а в котлах лежали разваренные человеческие торсы и клочья содранной кожи; мне стало дурно, когда я осознал, что дух той немецкой Академии практической медицины по-прежнему живет в стенах академии сегодняшней, раз люди, подобные доктору Элефанту, пользуются здесь всеобщим уважением, им пожимают руку, поздравляют с защитой докторской диссертации и именинами, шлют почтительные письма, а ректор вручает награды — невзирая на то, что методы их ни для кого не секрет. — Надеюсь, — я положил ладонь панне Цивле на колено, — гореть ему в адском пламени. — Ад, — недоверчиво засмеялась она, — люди вроде него застрахованы от всего на свете, знаете, доктор Элефант каждую десятую операцию делает бесплатно — мол, в фонд святого Антония, — вероятно, и вправду рассчитывает на его помощь, хотя думаю, что, если суммировать все случаи детоубийства, должно все же найтись пекло для таких, как он. — Детоубийства? — вскричал я. — Вы хотите сказать, что этот чертов доктор еще и гинеколог и что в своем кабинете, при помощи суперсовременных трубок и насосов он отправляет маленьких желеобразных существ из материнского лона прямиком в канализацию? — Да что вы! — возмутилась панна Цивле. — Этого я не говорила, но, да будет вам известно, доктор Элефант — мастер проволочек, если нужна операция, он выжидает, пока родители не соберут всю сумму целиком, и не стоит, наверное, объяснять, что порой ожидание затягивается и маленький пациент умирает, поэтому Элефанта называют еще доктором Менгеле, ангелом смерти, хотя я бы назвала его скорее доктором экономических законов, ведь, давая шанс выжить, он думает не о национальности или вероисповедании, а об одних лишь финансах, чистых и стерильных банкнотах… — Наступила, дорогой пан Богумил, очень долгая пауза; теперь мы медленно ехали по Конному Тракту, старинной липовой аллее, высаженной здесь более двухсот лет тому назад на деньги Даниеля Гралата, и я подумал, что, будь Шпаннер и Элефант, подобно бургомистру Гралату, сторонниками масонства, они, возможно, никогда бы не запятнали звания врача и сохранили верность Гиппократу, ведь масонские традиции как-никак предполагают самопожертвование и братство, не позволяя мерить человека исключительно штуками мыла или числом нулей на банковском счету, хотя, с другой стороны, масонский дух в этом городе давно уже выветрился, что доказывают названия аллеи, по которой мы с панной Цивле ехали: сначала она была Главной, затем Гинденбурга, потом Гитлера, Рокоссовского и, наконец, Победы, словно каждый следующий хозяин города опасался Гралата и самих воспоминаний о нем, но, вероятно, это было закономерно, раз по аллее из вековых лип от Оперы к Старому городу тянулись факельные шествия, а от Старого города к Опере — первомайские демонстрации, и где-то в незримом потоке времени все эти свастики, серпы, молоты и оркестры сливались воедино, а доктор Шпаннер и доктор Элефант, взирая на происходящее из окон лаборатории практической анатомии, взволнованно пожимали друг другу руки, ибо если после тезы факельных шествий наступила и миновала антитеза коммунистических маршей, то для таких, как эти доктора, пришла наконец эпоха синтеза, неограниченного творчества, арифметики чистой прибыли, освобожденной от шелухи невостребованных идей. — Да-да, коллега, поздравляю вас, — со слезами на глазах восклицал Шпаннер, — вы дожили до прекрасных времен, никогда еще врачи этого учреждения не располагали подобными возможностями. — Ну, милостивый государь, не преувеличивайте, — вежливо возражал Элефант, — ваш вклад в послевоенное развитие косметических концернов также достоин восхищения и зависти, особенно если учесть, что по ту сторону океана вам пришлось начинать практически с нуля. — О чем вы думаете? — прервала воцарившееся в «фиатике» молчание панна Цивле. — О человеке, который, будучи бургомистром, выложил из собственного кармана сто тысяч на строительство и благоустройство этой дороги, — сказал я. — Невероятно, — воскликнула панна Цивле, — это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, вы говорите — из собственного кармана, не из городского? И ведь об этом не трезвонили телеведущие, да и как тут вычтешь из налогов, ведь Бальцерович — настоящий рэкетир, никому не спускает. — Да, — улыбнулся я ей, — но в те времена налоговые законы были совершенно иными, и когда Даниель Гралат писал завещание, предназначая сто тысяч гульденов на озеленение территории — прокладку аллеи, покупку и посадку нескольких тысяч лип, — не существовало никакого Бальцеровича, потому-то эта аллея — вы только взгляните — такая длинная и широкая, единственное место в городе, где до сих пор нет пробок, единственный в городе памятник поистине творческой мысли. — В те времена, — уточнивернуться
Академия практической медицины в Данциге (нем.).
вернуться
Разработав метод варки мыла из трупов пленных, профессор Шпаннер во время Второй мировой войны превратил данцигскую научную лабораторию в фабрику.
вернуться
Зофья Налковская (1884–1954) — польская писательница, участвовавшая в работе Главной комиссии по расследованию гитлеровских преступлений в Польше.