[41] намалевали на витрине мастерской: «Не ходи к жидам!», демонстративно останавливал свой «мерседес» перед входом и покупал куда больше, чем было нужно, нет, чтобы с такого клиента он брал теперь деньги! Уже на пороге, после того, как они тепло простились, дедушка добавил только: — Знаете, на завод я больше не хожу, пусть немцы сами там управляются, — и вышел во двор, но велосипед исчез, его просто украли, и дедушка зашагал вниз по Краковской улице, мимо патрулей немецкой жандармерии, размышляя, что же будет дальше, раз французы не наступают, англичане не сбросили на Берлин ни одной бомбы, а немцы и русские устраивают совместные шествия, и вспомнил, как открыл когда-то в вольном городе Гданьске маленькую фирму по импорту химических препаратов, как его изводили проверками, как присылали записки «Полячишка, вон отсюда», как, наконец, подожгли его склад, а потом еще и оштрафовали, выяснив, что он подал жалобу в Комиссариат Лиги Наций, вот с такими мыслями он и вернулся домой в Мосцице, где его уже ждала повестка в полицию. — Не ходи, — ломала руки бабушка Мария, — может, лучше тебе вернуться во Львов и там переждать? — Ничего они мне не сделают, — пожимал плечами дедушка, — дело наверняка в том, что я не сдал «мерседес», как было приказано, так я скажу, что был у родственников на восточной границе, и покажу им вот это, — и дедушка вынул красноармейскую расписку о реквизиции, — они же сотрудничают, может, даже обменяют эту машину, чтобы статистика сходилась. — И представьте себе, — я взглянул на панну Цивле, — отправившись в полицию, дедушка взял с собой эту бумажку, которая, впрочем, не произвела особого впечатления на допрашивавшего его гестаповца, поскольку речь шла о том, что дедушка не является на службу, бойкотируя таким образом приказ Arbeitsamt[42], а завод этот, да будет вам известно, — объяснил я, — выпускал не только сельскохозяйственные — удобрения, но и взрывчатку, так что гестаповец открыл папку с дедушкиным делом, вынул оттуда копии его экспертиз и патентов и швырнул на стол со словами: — Мы знаем, и это последнее предложение: поскольку по происхождению ты австриец, то с этой минуты из полячишки становишься немцем, а завтра выходишь на работу. — В тот же день, — моя повесть подходила к концу, — дед очутился в тарновской тюрьме, из которой его перевезли в Висьнич, где находилось уже несколько сотен подобных ему нежелательных элементов, а уж оттуда все отправились в Освенцим, где получили маленькие, трехзначные, номера и буквы «П» на пришитых к арестантским робам треугольниках. — Ну а если б он послушался вашей бабушки, — панна Цивле была взволнована, — если б ему все же удалось добраться до Львова? — Тогда, вероятно, он оказался бы в Донбассе, — «фиатик» сворачивал с моста Блендника на Третьего Мая, — подобно Стефану и Адаму Бачевским, погибшим там в сороковом году. — Дорогой пан Богумил, мне было очень жаль панну Цивле, ведь вместо того, чтобы рассказать что-нибудь забавное и отвлечь — ей-то было совсем худо, а точнее говоря, она жила без надежды на перемены к лучшему, вместо того, чтобы вручить ей букет имевшихся у меня в запасе смешных происшествий, я выдал трагическую повесть, сам толком не понимая, как же вышло, что в моей интерпретации безоблачные пикники на берегу Дунайца, катание на лыжах в Трускавце или охота на воздушную лису закончились реквизицией и дедушкиным трехзначным лагерным номером, закончились страшной гибелью семьи Хаскеля Бронштайна в общей могиле Бучинского Яра и не менее ужасной смертью Бачевских в штольнях Донбасса, да, я чувствовал себя виноватым, глядя на ее погрустневшее лицо, и вдруг, в тот самый миг, когда мы уже сворачивали на разбитую дорогу между садовыми участками Охоты, я понял, что не все, связанное в моей семье с фирмой «Мерседес Даймлер-Бенц», завершилось траурным маршем и горьким поражением, ведь спустя много лет, уже здесь, в Гданьске, жизнь приписала к той повести еще одну кульминацию, которая вполне способна развеселить панну Цивле; поэтому, дорогой пан Богумил, я сбавил скорость и произнес: — А знаете, жизнь все же описала удивительный круг, ибо мой отец, который в коммунистической Польше всегда был бедняком, однажды пришел с работы чуть позже, собственно, даже не пришел, а приехал, — но мне, дорогой пан Богумил, не удалось развить сей утешительный сюжет и завершить мрачную партитуру солнечной и светлой кодой, ибо, вглядевшись в темноту, панна Цивле заметила плясавшие вокруг ее деревянного сарая языки пламени, зрелище и в самом деле жуткое — огонь, казалось, поднимался выше окружавших домик кустов. — Боже мой, жмите же на газ, Ярек, Ярек!! — кричала она, твердя имя брата, я нажал на газ, забуксовал в песке на повороте, «фиатик» вильнул задом, и на короткой финишной прямой я разогнался так, что затормозили мы уже у самой деревянной калитки, панна Цивле одним прыжком перемахнула через сломанный штакетник и бросилась к сараю, готовая кинуться в огонь, вытаскивать Ярека и спасать дом, что, к счастью, не понадобилось — когда я, отогнав «фиат» и освободив на всякий Случай место для пожарной машины, бежал обратно, то услыхал ее громкий смех: — Физик, вечно ты со своими фокусами, я уж думала, что все кончено, а тебе, Штиблет, обязательно надо такой огонь разводить, у меня прямо сердце оборвалось, познакомьтесь, — я как раз подошел к костру, у которого стояла коляска Ярека, торопливо поедавшего придерживаемую Штиблетом сардельку, — это мой ученик, а это соседи по участку. — Мы тут не морковку выращиваем, — Физик подал мне руку, — а просто живем, вот как она. — И время от времени заглядываем на огонек с ворованным куренком, — засмеялся Штиблет, — Ярека угостить. — Я принесу ветчину и свиную шейку, — панна Цивле направилась к двери сарая, — а ты, Физик, тащи решетку, она там, где всегда, — через пару минут, дорогой пан Богумил, Физик принес из деревянной будки решетку, Штиблет сбил огонь и подложил несколько сучьев потолще, а я тем временем держал жареную сардельку, от которой Ярек, чавкая и довольно урча, понемножку откусывал, и после каждой порции я платком вытирал ему вымазанные жиром губы и подбородок, но последний кусок он есть не стал, показав глазами, что это для меня — я ведь, небось, голоден, — и я принял угощение, похлопал Ярека по плечу, а он в ответ наклонил голову, коснулся ею моей ладони и протянул: — Ууу-ууу-ууу, — что означало «спасибо», панна Цивле же тем временем разложила на установленной Физиком решетке ломтики свиной шейки, перекладывая их ветчиной и луком, посыпая зеленью и сбрызгивая маслом, Штиблет подавал бутылки «Гевелиуса», а Физик из серебряной коровернуться
Разговорное обозначение членов движения НД (Национальная демократия).