— Привести Караито! — приказал Ёритомо.
Цутия выслушал и отправился к настоятельнице Мацугаока передать распоряжение. Настоятельница Мацугаока в гневе ответила так:
— Ёритомо, кажется, желает стать господином всей Японии. Как же это возможно, если он не знает простых правил! Послушай меня, Мотосукэ. Для того чтобы помочь грешникам, будда создал рай — Чистую землю. Точно так же в мире людей: чтобы помочь грешникам, монахи строят храмы. Положим, человек натянул лук против господина, обнажил меч против отца, отрубал головы быкам и лошадям, но даже такой грешник, если он уйдёт в монастырь, не будет наказан. Вот так! Ёритомо хочет, чтобы женщина ответила за преступления, но ведь она уже не живёт в миру, она находится в монастыре. Ты говоришь: «Пусть ответит за преступление!» А я тебе так отвечу: «Уходи!» Разве ты, Мотосукэ, не понимаешь, и разве Ёритомо не понимает, что здесь не о чем говорить, ведь речь идёт о женщине, которая нашла приют в монастыре! Или Ёритомо совсем потерял стыд? Тогда пусть откусит себе язык!
Без сил Мотосукэ вернулся к сёгуну и всё рассказал, как было. Ёритомо рассердился.
— Если настоятельница Мацугаока не одумается, упрячем и её подальше! И дело с концом!
Тем временем настоятельница Мацугаока думала, что, если препроводить Караито в Камакуру, как приказывает Ёритомо, её непременно казнят, как важного государственного преступника. Настоятельница Мацугаока решила, что Караито нужно тотчас отправить в Синано. Ей дали провожатых, и она тайно отправилась в дорогу.
Тем временем Кадзивара Хэйсан Кагэтоки сто дней пробыл в своей усадьбе в Нумата, что в провинции Кодзукэ, и теперь был на пути в Камакуру. В Рокусё, в провинции Мусаси он встретил Караито. Вот уж невезение! Кагэтоки тотчас её узнал.
— Да это же Караито! Ведь это она, та негодяйка, что замышляла лишить жизни нашего господина!
Кагэтоки приказал напасть на Караито, стража разбежалась, а пленную Караито Кагэтоки повёз в Камакуру. Как всё это прискорбно! Даже не зайдя к себе, Кагэтоки потащил Караито к сёгуну. Он сказал, что у него подарок, и вошёл. Ёритомо обрадовался.
— Этот подарок лучше любого другого. Теперь уж заговор Караито точно не удастся. Пусть собираются на суд в Камакуру все крупные и мелкие владетели. В Мацугасаки следует спросить семьдесят пять раз, — приказал он своим воинам.
Узнав, что случилось, настоятельница Мацугаока была готова убить Кадзивару. Она села в паланкин и прибыла в Камакуру. Услышав о её приезде, Ёритомо приказал замуровать Караито в каменной темнице на задворках усадьбы. На этот раз Караито улыбнулась судьба, ей повезло — она осталась жива.
У Караито остались в провинции Синано старуха-мать, лет шестидесяти, и двенадцатилетняя дочь. Караито было восемнадцать лет, когда она уехала в Камакуру, и вот теперь дочери двенадцать. Дочь звали Мандзю. Слухи о заточении Караито дошли до Синано. «Как такое могло случиться?!» — Мандзю обращалась к небу, простиралась ниц на земле, слёзы её лились ручьями. Потом, переведя дыхание, она сказала:
— Если бы я была птицей, полетела и узнала бы, где мама!
Бабушка-монахиня услышала это и вздохнула.
— И я печалюсь не меньше твоего. Уж не знаю, доведётся ли нам с ней ещё свидеться.
Мандзю ушла в свою комнату, зарылась с головой в одежду и разразилась беспрерывными рыданиями. Поздно ночью она позвала свою кормилицу Сарасину.
— Послушай, Сарасина. Говорят, маму посадили в Камакуре в каменную темницу. Я хочу как-нибудь добраться до Камакуры и выведать, где она. Сарасина! Только тебе я могу довериться, пойдём вместе в Камакуру!
— Госпожа Мандзю, — ответила на её слова Сарасина. — Даже мужчине было бы не под силу разыскать твою мать!
— Нет, нет, не говори так. Я отправлюсь в Камакуру и найду мать. Разве люди не поймут меня? Пусть пять лет и ещё три года стану служить камакурскому господину, или господину Титибу, или господину Ваде, но как-нибудь да узнаю, где моя мать. Ну, так как же, ты согласна?
— Что ж, даже детское сердце откликается на благодеяния матери. Даже простой человек не забудет милостей господина. Я пойду с тобой за долины и за горы — так ответила Сарасина.
Мандзю выслушала ответ и глубоко задумалась.
— Раз так решили, сегодня же вечером приготовь платье в дорогу.
Мандзю в эту ночь надела авасэ из глянцевого шёлка[643]. Когда выходила из ворот, отправляясь на поиски матери, на ней было праздничное косодэ с узором из хризантем, поверх фиолетового полотна было надето двенадцатислойное хитоэ, хакама светло-зелёные, а на голове соломенная шляпа, какие носят горожанки. Костюм кормилицы в эту ночь состоял из полотняного платья цвета индиго, на ней было узорчатое косодэ из шёлка Мино, сверху надето семислойное хитоэ, хакама — полотняные. В узелок из ткани с густым рисунком она спрятала разные вещи. Кормилица положила узел на голову и так и ушла из родных мест. Ни Мандзю, ни Сарасина не знали дороги, в горах они заблудились и, удивлённые, остановились. Мандзю сказала:
— Послушай, Сарасина! Говорят, что Камакура находится на востоке. Луна и солнце всходят на восточном небе, а вечернее солнце заходит на западе. Доверимся луне и солнцу, Сарасина! — и они пошли туда, куда им указывала луна.
Когда ночь сменилась рассветом, в деревне Тэдзука узнали, что Мандзю исчезла. Монахиня подумала: «Не иначе она отправилась в Камакуру, скорее нужно её остановить», — и как была, босая, бросилась догонять Мандзю. Вскоре она настигла беглянок в местечке Аманомия в Синано. Монахиня бросилась обнимать Мандзю:
— Послушай, Мандзю! Ведь Караито, наверное, скоро умрёт, подумай, ты отправляешься в пасть к крокодилу. Если в Камакуре узнают, что у ненавистной Караито есть дочь, тебя обязательно казнят. Одумайся! Остановись!
Монахиня плакала.
— Пусть людям кажется странным, что я иду в Камакуру, называю Караито матерью, ищу её. Но я стану и два, и три года служить камакурскому господину, или господину Ваде, или господину Титибу, только бы узнать, где мать. Я так решила, так и сделаю!
— Ну что ж. Знайте, недалеко от Камакуры есть храм, построенный паломниками, он называется храмом Фудзисава[644]. У меня там есть один знакомый. Я укроюсь в храме Фудзисава, а вы проберётесь в Камакуру, — сказала монахиня.
Мандзю заплакала:
— Когда хочешь укрыться от чужих глаз, лучше всего идти в толпе, но ведь это невозможно. Думаю, мне суждено утонуть в пучине страданий, там закончить свой земной век.
— Знаешь, дети редко думают о своих родителях, а ты следуешь дочернему долгу. Выходит, ты сильная. Ты обязательно отыщешь Караито. Ты веришь Сарасине, очень хорошо, пусть она идёт с тобой.
Кормилица сказала:
— В ту минуту, когда Мандзю позвала меня, и мы ушли вместе, я решила, что отправлюсь с ней за долины и за горы, в огонь, на морское дно, вместе с ней утону. Я знаю, что у вас доброе сердце, госпожа монахиня.
— Что ж, нужно, чтобы до Камакуры вас проводил мужчина, — решила монахиня.
Позвали Горомару. И вот они расстались, уходя в разные стороны, рукава их одежд были мокрыми от слёз.
Мандзю ушла из Амэномия, миновала множество разных мест. Вот она благополучно достигла земель Фукаси — Надежды Глубокой — связь детей и родителей глубока. Дым над вершиной Асама в Синано, в сердце он останется навсегда. Путники миновали гору Ирияма, в Кодзукэ — Токива — постоялый двор. Поклонились храму Итиноомия. Вышли в долину Нинотама, на Титибу — Родительские горы подняли взор. Перевалили хребты Суэмацу, вот и застава Касуми. Уезд Ирума, селение Ясэ, Икура. Вот Хоснноя — Долина звёздная, на небе — ни облака. Долина Тогами, и вот уже горы Камакура, холм журавлиный — Цуругаока[645].
Авасэ — полотняная одежда на подкладке.
Вероятно, имеется в виду храм Дзёдзёкодзи (другое название Югёдзи) в Фудзисава (префектура Канагава). Однако храм был основан позже описываемого времени — в 1324 году.