Написав так, они захохотали и мгновенно рассеялись. Бэнкэй, не зная всего этого, удивился смеющимся голосам, и снова решил возносить молитвы будде. Когда он вошёл в Зал для проповедей, он услышал шепоток и смех. Бэнкэя удивило, что все хихикают, глядя на него, и стал подозревать, что днём могло случиться что-нибудь странное. Может, у него нос сломан? Некоторое время он ощупывал своё лицо, но ничего так и не почувствовал. Удивляясь всё больше, он посмотрелся в пруд с лотосами. Теперь он увидел, над чем смеялись люди! Какие-то дураки проследили, когда Бэнкэй уснёт, и такое над ним устроили! Ах так! Он хотел смыть тушь, но потом решил не делать этого. Бэнкэй задумал немедленную месть. В это время появился слепой на один глаз старец из храма. Голос у него был тихий. Когда он узнал о стихах, он рассердился, собрал монахов и велел разобраться с шутниками. А Бэнкэй тем временем решил задать монахам жару, а после того, как натешится, уйти отсюда. И он быстренько начертал стихотворение на опорном столбе.
Бэнкэй притаился. Как он и ожидал, старец заметил стихотворение, и пришёл в ярость. Тут же ударили в большой колокол и затрубили в раковины. Как только раздались эти звуки, монахи-воины схватили оружие и выстроились в саду у Зала диспутов. Старец, выйдя к толпе, напряг свой голосок, и гневно сверкнул единственным глазом. «Я прожил в этом монастыре долгую жизнь, с самого детства. Но мне лучше умереть, раз дело дошло до такого унижения. Я знаю, что этот стишок написали не монахи из нашего монастыря. Так разыщите мне того, кто это сделал, и доставьте сюда! Если вы этого не выполните, то я распорю себе живот на виду у вас!»
Монахи подумали: «Он своё обещание выполнит».
А старец подумал-подумал, написал клятву и скрепил её своей печатью.
Монахи-воины храма узнали об этом: «Позор старца — это позор для всего монастыря. Разыщем шутника!»
Тут кто-то сказал: «Монахам нет смысла издеваться над старцем, ведь мы все почитаем его. Но сюда стекаются паломники из разных провинций, со всех семи дорог. Наверное, это сделал какой-нибудь паломник. Для начала задержим всех паломников и учиним им допрос. А там посмотрим. Согласны?»
Все согласились: «Сделаем так!»
Они задержали странствующих монахов и уже были готовы приступить к допросу. Но тут появился Бэнкэй. На нём был чёрный доспех, наручи, на боку висел меч длиной более пяти сяку, меч в три сяку и три суна, с правой стороны за пояс был заткнут кинжал в девять сунов пять бунов, длинное лезвие надето на палку. Громовым голосом он возгласил: «Паломники, которых вы только что схватили, ни в чём не виноваты. Я, монах, написал это стихотворение. Хотите знать для чего? Кто-то написал на моём лице стихи, это сильно меня задело, но, не зная обидчика, я ничего не могу сделать. Я написал прямо на столбе это стихотворение, чтобы старец разгневался и объяснил монахам-воинам, как это прискорбно, когда кого-нибудь оскорбляют. Я нисколько не осуждаю старца. Пусть простит мне, что я сделал недозволенное».
Бэнкэй повторил свои слова два, три, четыре, пять раз, он громко колотил мечом по дощатому полу храма, потом прямо в деревянных башмаках вспрыгнул наверх и стал звучно стучать по доскам. «Он прав. Верно, говорят: чем укорять других, сначала нужно исправиться самому. Но что же нам делать, если оскорбили старца?» — недоумевали монахи-воины.
И тут послушник, находившийся при старце и прозванный Писаришко из Синано, известный в храме глупец, выступил из толпы.
На жёлтое с красным хитатарэ у него был надет зелёный доспех, такого же цвета шлем с шейной частью в пять рядов завязан шнуром, на боку меч-тати в три сяку и восемь сунов, очень нарядный, с белой рукоятью меч-катана приделан к палке. Он сказал Бэнкэю: «Раз с тобой случился такой позор, нужно было пожаловаться в храм, а очернять старца — недостойно. Кроме того, не подобает перед лицом монахов-воинов являться в храм не разувшись и произносить громкие слова, это непристойно. Разуйся!»
Услышав это, Бэнкэй ничем не показал своего волнения.
— Что-что, господин Синано, вы сказали — разуйся? Но среди монахов этого храма нет людей, которых следует уважать. С какого это страха мне разуваться? Когда я думаю о человеколюбии и справедливости, тогда нужно разуваться. Вы написали на моём лице «сандалии», так что разуваться перед вами мне не следует.
Синано ответил: «Этого необъезженного жеребца следует взнуздать!» Сказав так, он потряс мечом с белой рукоятью.
Бэнкэй посмотрел на него. «Ах, несчастный господин Синано! Имей в виду: если размахиваешь мечом, всякое может случиться. Стыдно будет, если я его у тебя отберу».
Бэнкэй подбежал к Синано, выхватил у него меч и забросил на крышу Зала проповедей. Синано рассердился, вытащил другой меч и бросился на Бэнкэя. Но меч скользнул по металлической оковке, отскочил и тоже улетел на крышу. Синано ещё больше рассердился, вбежал в соседнюю келью, схватил тлеющее полено и хотел швырнуть в Бэнкэя, но тот сурово взглянул на него: «Зажигаешь огонь, когда и так светло? Руки решил погреть? Не играй с огнём!»
С презрительным смехом он подбежал к Синано, выхватил у него полено и тоже забросил его на крышу. А самого Синано прихватил за подмышки и сдавил так, что тот завопил.
У Синано был товарищ по прозвищу Монах из Танго — такой же глупец, не лучше его самого. На хитатарэ тёмно-синего цвета из Сикама[246] у него был надет трёхцветный доспех, завязан шнурок шлема с шейной частью в три ряда. Он ловко вытащил меч длиною в четыре сяку и с воплем бросился на Бэнкэя. Когда он собирался ударить Бэнкэя, тот, защищаясь, выставил вперёд Синано, которого он сжимал под мышкой, так что Танго никак не мог попасть в Бэнкэя. Бэнкэй оборонялся с помощью Синано ловчее, чем Танго нападал своим длинным мечом. Синано закричал: «Танго! Не убивай меня!»
Танго бросился с мечом вперёд, готовый продолжить яростную схватку, но Бэнкэй вытянул вперёд руку, схватился за пояс, надетый поверх доспеха, резко потянул, приподнял Танго, встряхнул его, зажал под мышкой с правой стороны, потом — хрясь! — столкнул своих соперников лбами. Словно удар гонга раздался — «На-а-му-у-а-а-ми-и-да-а-бу-у-цу-у!»[247] — пропел Бэнкэй и пустился в пляс, восхваляя будду. Толпа прекрасно видела всё это.
— Теперь мы и вправду рассердились! — закричали люди, смыкаясь кольцом вокруг Бэнкэя.
— Попался! Не уйдёшь! — вопили монахи, сжимая кольцо.
Бэнкэй сказал двум монахам, которых сжимал под мышками: «Не подумайте, что я тут виноват. Ведь это и есть тот самый путь, который выбирают монахи-воины. Отправляйтесь-ка в мир иной!»
Бэнкэй ещё раз ударил их лбами, головы разбились вдребезги, и он бросил тела в находившийся перед ним пруд. По-прежнему возглашая славу Трём Сокровищам, Бэнкэй обнажил меч и начал рубить: с Запада на Восток — один удар, с Севера на Юг — другой, удары крест-накрест, «паучьи лапы», «пена на благовонии», «махровый цветок». Никто не мог бы сравниться с Бэнкэем. Когда схватка была в самом разгаре, заброшенная на крышу головешка воспламенилась и подожгла храм. Тут подул ветер: не осталось ни башен храма, ни монашеских келий, ветер раздувал и раздувал огонь. Монахи хотели вынести изображения будд и свитки с сутрами — спасти их от огня, один за другим они вбегали в храм.
Сикама — сейчас это южная часть города Химэдзи в префектуре Хёго. Ткани, окрашенные в Сикама, были либо тёмно-синими, либо коричневыми.
«Наму амида буду» («О, будда Амида!») — молитва, которую должны повторять адепты, желая попасть в рай будды Амиды.