Теперь Бэнкэй сумел рассмотреть своего противника получше. Да ему и двадцати лет не было! И в таком мальчишке — такая силища! Бэнкэй решил, что следует продолжить поединок, он показал, что берётся за меч, но тут Ондзоси вдруг подпрыгнул и ловко перелетел через покрытую черепицей ограду высотой в восемь сяку. Бэнкэй изумился: «Выходит, это не человек! Это воплощение небесного божества. Божество меня предостерегает: монах, носящий шлем и доспехи, не возлюби зло! Да если бы это был человек, я никогда бы не проиграл ему с таким позором. Вот почему я проиграл! Да, божеству есть за что не любить меня. В трёх мирах вечного движения кто отрёкся от благодарности и привязанностей и вступил на путь недеяния, тот человек и есть поистине благодарный человек»[255], — возгласил он. «Монахом-то я стал, голову обрил, а сердце — не укротил, платье — скромное, а сердце — неуёмное. Сколько зла я принёс своим искусством, а вот добра — не запас. Так что немудрено, что я божеству не по сердцу. А раз так, я благодарен, что этот человек хотя бы не убил меня, и на том спасибо».
Бэнкэй подошёл к храму и покаялся в постыдных грехах. И хотя вообще-то он не чурался зла, в этот миг для него открылись сутры и другая премудрость, он сделался сильным человеком, ведающим причины. Всю ночь напролёт Бэнкэй читал сутры, не скрывая слёз. Словом, он раскаялся и на какое-то время даже стал набожным.
Потом, уйдя из храма и пройдя пять-шесть тё, Бэнкэй подумал: а правда ли, что этот юноша — божество? «Что если это человек? Я тут так расчувствовался, а вдруг снова его встречу — вот стыд-то будет! Нет, следующие три месяца набожным не буду. Если это человек, вряд ли он не повстречается мне целых три месяца. А если в течение трёх месяцев я его не встречу, то точно стану набожным». Решив, что тогда он и станет молиться о просветлении в следующей жизни, и растеряв по дороге всю свою набожность, Бэнкэй отправился в Сакамото в Киото. Ночью четырнадцатого дня седьмой луны Бэнкэй оделся как обыкновенно, длинный меч прицепил к палке и отправился в сторону храма Хосся[256]. Тут он услышал изысканные звуки флейты.
«Кто это?» — прислушался Бэнкэй. На флейте играл тот самый юноша. «Ага! Значит, это не божество! Выходит, это человек!» — Бэнкэй был так раздосадован, что готов был немедленно ввязаться в драку, но он всё-таки решил быть осторожным, чтобы снова не пришлось отступать.
И вот ночью семнадцатого дня восьмого месяца, думая, что юноша отправится в храм Киёмидзу, Бэнкэй пошёл туда же. Он заглянул в Главный зал храма. Как он и рассчитывал, юноша творил молитву перед алтарём. «Что бы такое сказать, чтобы прогнать его?» — подумал Бэнкэй. Он встал рядом с Ондзоси и со смехом произнёс: «Уж и не знаю, где ты там учился, но в центре полагается быть монаху. А раз так — на главном месте в храме должен сидеть я, а мирянину не подобает занимать главное место».
Ондзоси отвечал: «Странные речи ты говоришь! Во времена закона будды четыре разряда его учеников[257] отказались от мирского. Твоя голова обрита, как у монаха, но только носишь ты шлем и доспехи, любишь злые дела. Тем самым ты только позоришь имя монаха. Неважно — в платье мирянина ты или в рясе, но того, кто читает сутру со слезами на глазах и возглашает имя будды, пристало не гнать, а привечать. Не пойму, что тебя так пугает, монах-недоумок?» Ондзоси расхохотался.
К этому моменту они уже были окружены толпой людей. Больше всего Бэнкэй досадовал на то, что Ондзоси говорил совершенно спокойно. Он сказал: «Послушай, мальчик! Странно, что мы снова встретились. Видно, есть между нами какая-то связь. Напрасно ты бахвалишься. Давай лучше сразимся, но с одним условием».
Ондзоси ответил: «Что ж, мне это нравится. Что за условие?»
Бэнкэй сказал: «Если я выйду победителем, ты станешь мне служить. Если я проиграю, ты будешь моим господином».
Ондзоси подумал: «Сейчас я уже хорошо знаю, как искусен этот монах. Он не против того, чтобы служить мне, и это воля Неба. Пусть будет так! Хочу, чтобы он служил мне!»
— Договорились! Где будем драться? — спросил Ондзоси.
— На реке, возле Пятой улицы, там просторно и биться будет удобно.
— Помню, помню, это как раз то место, откуда ты сбежал! Согласен. Ведь если бы мне не понравилось твоё место, ты посчитал бы это за малодушие. Ладно, пошли.
Они покинули храм Киёмидзу и постановили биться на середине моста Пятой улицы.
Бэнкэй вытащил из ножен меч. Он считан, что это его решающий бой, и бился, как в последний раз в жизни. Ондзоси тоже понимал, что именно сейчас начинается схватка, в которой решится, кому быть господином, а кому слугой, и он дрался, употребляя своё тайное искусство. Было непонятно, чья возьмёт. Они двигались то влево, то вправо, а когда чуть-чуть перевели дух, Бэнкэй вдруг подумал: «А ведь, наверное, это Минамото-но Куро Ёсицунэ! Кто другой во всей Поднебесной мог бы противостоять мне! Что если он будет убит в этом поединке и никто не узнает его имени? Досадно! Мы оба должны назвать свои имена!»
— Назови себя! — крикнул Бэнкэй.
«Так знай же, кто я такой! — подумал Ондзови и назвал своё имя первым: — Я потомок в шестом колене шестого сына государя Сэйва, потомок в третьем колене Минамото-но Мицунака, сын правителя Симоцукэ Ёситомо, зовусь Усивакамару. В детстве меня отдали в храм Курама, после этого в глубине гор Курама в долине Содзёгатани я встретился с тэнгу, и там овладел тайнами воинского искусства. Вот кто я такой».
Бэнкэй сказал: «Ах, вот как! Я так и думал, что ты не обычный человек. Так ты Усивакамару? А я — сын настоятеля Кумано Бэнсина, зовусь Мусасибо Бэнкэй из Западной башни. Держись!»
Сказав так, Бэнкэй бросился на противника.
Ондзоси примерялся, как бы лучше поступить с Бэнкэем. Помня, что они дерутся до победы, он вдруг подпрыгнул и, не нанося глубоких ран, семь раз оцарапал шею Бэнкэя. Тот отступил. Кто знает, о чём он думал? Он не был тяжело ранен, но царапины были ясно видны. Это не были обыкновенные царапины. Ондзоси хотел, чтобы Бэнкэй служил ему, поэтому он не убил Бэнкэя, а лишь поцарапал его. Теперь он думал, что он должен сказать, чтобы Бэнкэй согласился служить ему.
— Послушай меня. Таких вассалов как ты, Бэнкэй, сколько ни призывай — всё будет мало. Но и найти такого господина, как я, тоже нелегко. А вместе мы и в хорошем, и в плохом станем силой.
Бэнкэй склонил голову до земли и сказал, что сдаётся.
— Ну, если так, будем вместе, — сказал он.
И они отправились в дом на Девятой улице.
Часть третья
После того как Минамото потерпели поражение, Дзёкай своевольно правил Поднебесной. Он парил, словно орёл, не видимый в вышине. Однако, прослышав о том, что Ондзоси посчитал, что настало время для битвы с Тайра, и скрепил с Бэнкэем клятву господина и вассала, он разгневался.
— Этот Куро — сын Ёситомо, убитого в смуту готов Хэйдзи. Тогда же нужно было прибить и этого Усиваку. Тем, что его пощадили, он полностью обязан мне. Но он забыл об этом благодеянии и задумал погубить наш дом. А теперь ещё заключил вассальную клятву с этим бешеным монахом по имени Бэнкэй из Западной башни, и они оба кружат по столице. Они владеют всеми тайнами воинских искусств, так что и убить их — не убьёшь, и схватить — не схватишь. Что делать? — раздумывал он. — Я слышал, что этот Бэнкэй — ученик Кэйсюна, Учителя из Хоки из Западной башни. Поэтому Кэйсюн должен знать, где находится Бэнкэй. Учителя следует арестовать и допросить.
Намбе и Сэноо[258] было приказано взять триста всадников и отправиться в Западную башню. Кэйсюна окружили.
Молитва при вступлении в монашество. Похожая молитва приводится в рассказе «Мандала храма Тайма».
Храм Хоссёдзи основан в 925 году Фудзивара-но Тадахира (880–949).