— Может быть, кто-нибудь сумеет объяснить этот странный случай?
Заговорил Кумагаэ-нюдо:
— Возраст семи лет — время слушать проповедь. Сдаётся мне, в храме находится одна дама, аристократка лет двадцати, прекрасная внешне, облачённая в двенадцатислойные одежды, которая любит этого мальчика, но здесь много любопытных глаз, поэтому она старается не подавать вида. Убедитесь сами.
Преподобный выслушал.
— Если так, завтра же произнесу проповедь.
«Конечно, среди прихожан должна быть мать нашего послушника», — подумал преподобный.
Начали читать проповедь. Преподобный пролил слёзы, замочив рукава одежды. Немного погодя он заговорил:
— Вы, внимающие, знайте. Однажды, когда ходили к пресветлому великому божеству храма Камо, у сосны в Сагари подобрали младенца, взяли кормилицу и вырастили его. Теперь ему семь лет, и он тоскует оттого, что у него нет ни отца, ни матери. Уже семь дней он не ест, даже кипяток не пьёт, и, кажется, скоро расстанется с жизнью. Есть ли среди вас кто-нибудь, кто знает, где его родители? Конечно, если узнают, где ребёнок, может произойти страшное: завтра в Рокухаре[305] станет известно, что это потомок Тайра, его безжалостно убьют, но если он узнает о своих родителях, то погибнет без сожаления. Я прошу вас, — преподобный был не в силах сдержаться и оросил рукава слезами.
Те, кто видел и слышал это, плакали вместе с преподобным. Тем временем с левой стороны приблизилась женщина, одетая в двенадцатислойное хитоэ. У неё были иссиня-чёрные подведённые брови, вобравшие в себя алость лотоса и зелень ивы с пруда Тайи[306], глянцевые, как спелые плоды, губы, белая кожа. От неё исходил запах орхидеи и мускуса. Её можно было сравнить с красным ирисом. Облик этой женщины был прекрасен, а сердце — несравненным. Красавица подошла, взглянула на мальчика, посадила его к себе на колени и стала ласкать. Мальчик тут же закрыл глаза, казалось, он лишился чувств. Красавица безудержно зарыдала. Преподобный тоже опустился на землю и зарыдал. Спустя немного женщина заговорила:
— Вы, наверное, гадаете, кто я такая. Ацумори было тринадцать лет, мне десять, когда мы начали обмениваться записками-вестями. В супружестве мы были совсем недолго. В год Гэнряку[307] в битве при Итинотани он был убит[308], я тогда носила ребёнка. «Если родится мальчик, я хочу оставить ему прощальный подарок», — сказал он и достал меч. А потом продолжил, что если будет девочка, чтобы я преподнесла меч одиннадцатиликой Каннон, завернув его в алую накидку. Вот как всё было. Когда перерезали младенцу пуповину, я увидела, что родила сына, вылитого Ацумори. Я подумала, что мне хотелось бы всё время видеть этот прощальный подарок Ацумори, спрятать его, но ведь мальчик был потомком Тайра, а их тогда стали упорно искать, подросткам отрубали головы, маленьких детей бросали в воду, вот и пришлось мне думать о новой потере, то была радость сквозь слёзы.
Тем временем мальчик услышал грустный голос матери. Он подумал, что, конечно, это заступничество будд, богов и трёх сокровищ. Казалось, он ожил, он плакал и от печали, и от радости, и все, кто был рядом с ними, плакали.
После этого мальчик отправился к пресветлому великому божеству Камо и стал читать молитвы.
— Молю, сделай так, чтобы я мог хоть раз встретиться с моим отцом Ацумори, — просил он от всего сердца.
И вот на утренней заре по окончании срока молитв старый монах лет восьмидесяти, опираясь на палку, подошёл к изголовью послушника и сказал ему:
— Ты никогда не видел своего отца, но много думаешь о нём. Ступай теперь же в Сэтцу и ищи лагерь Икута в Кояно[309].
Такой сон привиделся мальчику, он поднялся, необыкновенно обрадованный, сказал, что должен уйти, и как только рассвело, пешком отправился в путь. Он вышел из столицы и через десять дней достиг Итинотани в Сэтцу. Вдруг полил дождь, загремел гром, засверкали молнии, мальчик дрожал от страха. То тут, то там из ударяющих о берег волн доносились стенания. Мальчика охватил ужас. Тут он увидел дорогу и небольшой храм, свет лампы был еле заметен. А вдруг это огонь какого-нибудь злого демона или духа, но может быть, ему повезёт, и там люди. Он вошёл и увидел людей с узко подведёнными бровями в ярких одеждах. Мальчик тихонько постучал.
— Позвольте спросить.
— Кто это? Ведь здесь нет людей. Кто мог сказать: «Позвольте спросить»?
Мальчик, плача, ответил:
— Я из столицы, ищу отца. Уже десять дней иду, куда глаза глядят. А сейчас пошёл дождь, темным-темно, мне некуда деться, позвольте провести здесь вечер и ночь.
— Кто же твой отец?
— Моего отца зовут Ацумори, он сын Цунэмори из рода Тайра. Он погиб в битве при Итинотани, а я думал о нём с любовью, поэтому отправился к пресветлому великому божеству Камо, и после стодневной молитвы увидел чудесный вещий сон, а потом ноги сами Привели меня сюда, — сказал мальчик.
Ацумори услышал это, упал на землю и зарыдал. Потом поднялся, плача взял руку мальчика и притянул его к себе, снял и отложил его промокшую одежду и крепко его обнял. Ацумори сказал:
— Печально и прекрасно, что ты столько думаешь об отце, которого никогда не видел. Ты был в утробе матери семь месяцев, когда я ушёл на битву при Итинотани и пал от руки Кумагаэ. Я был убит в шестнадцать лет, и вот все восемь лет, которые прошли с тех пор, ужасны мои страдания в иной жизни. Если у тебя и вправду есть решимость, молись о том, чтобы Ацумори возродился в раю.
В это время мальчик подумал: «Значит, это и есть мой отец?» — он обрадовался и покрепче прижался к Ацумори. Потом Ацумори сказал:
— Знаешь, ты не должен так много обо мне думать. Ты просил от всего сердца, поэтому пресветлое великое божество Камо смилостивился над тобой, он упросил царя Эмму[310] об очень коротком свидании для нас, поэтому я сейчас перед тобой, но в будущем ты больше не должен об этом просить.
— Я попрошу царя Эмму, чтобы он позволил мне предстать перед ним, а ты, отец, сможешь отправиться в столицу и хотя бы раз встретиться с матерью.
Ацумори проговорил сквозь слёзы:
— Это жестоко, но знай: после смерти надлежит идти дорогой мёртвых. Надо смириться, хоть это и горько, ничего не остаётся.
Плача, Ацумори гладил волосы мальчика, потом сказал:
— А ты, мой мальчик, должен вернуться в столицу, — Ацумори безудержно зарыдал.
Ацумори было жаль, что ушло то время, когда он мог поступать, как ему заблагорассудится. Мальчик, утомлённый своим странным путешествием, заснул на коленях отца, а Ацумори думал о том, как грустно расставаться, и ещё о том, что должен оставить мальчику прощальное слово, чтобы ободрить его. Ацумори снял с пояса тушечницу и написал стихотворение на левом рукаве одежды мальчика. Теперь тот, кто пришёл, должен вернуться, тот, кто вернулся, должен уйти. Остаётся лишь сожалеть. Всё происходит так, как должно происходить. И вот в один миг всё вокруг пропало, будто растаяло.
Через некоторое время мальчик поднялся, он помнил, что заснул в объятиях отца, и было это в храме. Вот постепенно рассвело, об этом возвестили своим пением утренние птицы. Что это? Что произошло? Ведь он точно помнил, что когда ложился, колени отца служили ему изголовьем, а теперь он увидел лишь покрытую мхом бедренную кость в пять сунов. «Должно быть, это кость моего отца», — подумал он. Мальчик посмотрел на небо, потом простёрся ниц на земле и безудержно зарыдал. «Вот как всё получилось! О, отец, если бы ты вместе со мной мог уйти из-за этих гор, из-за реки Сандзу[311], куда уходят мёртвые!» Мальчик плакал во весь голос. Но ведь всё происходит так, как должно произойти. Мальчик взвалил на плечи кость отца и пошёл, не утирая слёз. Вдруг он заметил на левом рукаве своей одежды стихотворение.
В то время как род Тайра находился в расцвете, в Рокухаре располагались владения Тайра, но после победы сёгуната Минамото здесь находились административные органы сёгуната.
Образ взят из поэмы Бо Цзюйи «Вечная печаль».
(Перевод Л. Эйдлина).