— Скажите, откуда эта дама и куда она направляется?
Кормилица радостно, с готовностью, ответила:
— Это дочь одного господина, мачеха оговорила её, а отец несправедливо выгнал из дома. Что ж, это путь к будущему блаженству, вот она и хочет затвориться в горном храме. Мы с ней впервые покинули дом, вот и заблудились, и забрели сюда. Мы, конечно, стесним вас, и всё же, не позволите ли одну ночь переночевать здесь, прошу вас.
Господин Тюдзё радостно подумал: «Если в этом году и месяце мне предстоит любовь, хорошо, что я повстречался с такой красавицей! Кто бы она ни была, наверняка это связь из прошлых рождений».
— Сюда, прошу вас, — сказал господин Тюдзё.
Он проводил их в свой дворец, кормилицу поручил служанке Касуге, а сам стал угощать девушку, повторяя, что готов ей служить. Потом, когда все улеглись, господин Тюдзё ещё сильнее, чем прежде, почувствовал влечение. Он приблизился к изголовью девушки.
— Связь супругов — не просто на две жизни, её причина в прежних рождениях, подумай. Мои чувства к тебе так глубоки, что всю их глубину невозможно высказать, — говорил господин Тюдзё, не жалея слов.
Радости девушки не было предела, ведь она этого и сама хотела, но притворилась смущённой и не подавала вида, что согласна. Когда пришла ночь и постепенно стемнело, они за перегородкой затеяли игру мандаринских уток[576]. Оба они стремились к близости, будто прожили всю жизнь и состарились супругами. Наступила вторая половина ночи, вскоре и птицы запели, и храмовые колокола отзвонили рассвет. Господин Тюдзё с сожалением сочинил:
Девушка ответила:
Они посмотрели друг на друга.
Ночи проходили, полудни сменяли сумерки, рассветы сменялись закатами, шли месяцы и дни, стражи следовали одна за другой. Примерно в шестую луну Годзэн почувствовала себя плохо. Господин Тюдзё посмотрел и подумал: «Бедняжка, что же это такое?» Он беспрестанно возносил молитвы.
Когда женщина потаённо вздыхает, это значит, что она в интересном положении. И господин Тюдзё, и кормилица обрадовались. Этот год кончился, прошла вторая луна нового года, в третью луну родился прелестный мальчик. Господин Тюдзё смотрел на него и нарадоваться не мог. Нянек за ребёнком ходило множество, и всем хватало дела.
Так шли дни, они по-прежнему любили друг друга и жили в согласии. Господин дайнагон с супругой сначала не придавали значения тому, что за женщина появилась у господина Тюдзё, да и сам господин Тюдзё отчего-то будто скрывал её, но когда она родила столь прелестного младенца, они решили, что не следует относиться ко всему этому столь беспечно, что нужно с ней встретиться. Они решили идти вместе, подробно расспросили обо всём господина Тюдзё и очень обрадовались:
— Мы и раньше хотели познакомиться, но стеснялись.
Когда их слова передали Годзэн, она сказала:
— Какое может быть стеснение!
В благоприятный день они облачились в парадные одежды и встретились. Дайнагон с супругой смотрели на Годзэн: откуда такая красавица взялась на свете! Даже дочь императрицы вряд ли может быть прекраснее. Они решили, что именно в этом причина любви господина Тюдзё.
В спокойствии прошли месяцы и дни. Когда мальчику исполнилось три года, домашние устроили в его честь всякие празднества и развлечения. Кормилица господина Тюдзё по совету своей знакомой Накадзукаса преподнесла мальчику превосходную, не имеющую равных в мире, красивейшую собаку. Когда Сёнагон услышала об этом, у неё даже волосы на теле встали дыбом, и она побежала скорее сообщить об этом Кисию Годзэн.
— Случилось ужасное! Эта собака, она будет здесь жить! Ничего не может быть хуже этого! — Сёнагон говорила, заливаясь слезами.
Годзэн выслушала и сказала:
— И впрямь, это конец. Пока ничего не случилось, нужно уйти из этого дома. Но как я расстанусь с господином Тюдзё и мальчиком! — она не могла сдержать слёз.
Немного погодя Годзэн сказала:
— Пусть пройдёт даже тысяча лет, или десять тысяч лет, желаний своих до конца не исчерпаешь. Время прошло, в этом путь к будущему блаженству. В этом мире убежать от опасности — очень легко, но как сделать, чтобы не страдал господин Тюдзё! И как жаль оставить мальчика! Но ведь ничего не поделаешь! — она заливалась слезами.
Между тем господин Тюдзё получил приглашение в императорский дворец, поскольку был седьмой день[577] — исполнение музыки гагаку. Он сказал Кисию Годзэн:
— Мне нужно пойти во дворец. Пока меня не будет, хорошенько развлекай нашего мальчика.
Он ушёл. Годзэн посмотрела ему вслед: «Это конец!» Она украдкой следила за ним взглядом, но ничего не сказала. Видно, пришло время расстаться.
Годзэн подошла к Сёнагон.
— Сейчас как раз удачное время, уйдём, — сказала она.
Сёнагон собрала одежду и посмотрела на Годзэн, та сквозь слёзы прочла:
Так она сложила и вместе с Сёнагон покинула столицу.
— О пресветлое божество Инари! Помоги нам благополучно вернуться в родную деревню! Защити! — со слезами молились они, в их сердцах была тоска.
Они прошли Фукакусу и обернулись посмотреть на столицу. Пока они стояли, на листья мисканта выпала роса, и они стали мокрыми, словно в глубокой грусти.
Так сложила Кисию Годзэн. Они шли медленно и вот достигли Фуруцуки.
— Изволила вернуться Кисию Годзэн! — закричала лиса-служанка.
Отец и мать услышали, воскликнули: «Ну и ну!» — и выбежали навстречу.
— Все эти три года нам так хотелось тебя повидать, мы все боялись, что ты повстречаешь охотника, и он убьёт тебя стрелой, или сожрут тебя сторожевые псы. Сон это или явь!
Они были счастливы, расплакались и вцепились в рукава её одежды.
— Вот удивление-то, кон! кон! Где ты была, кон! кон! — только это и смогли сказать.
Кормилица Сёнагон всё подробно рассказала от начала до конца. Отец с матерью слушали.
Мандаринские утки, утки-неразлучницы — символ супружеской пары.
Седьмой день — седьмой день первой луны — время проведения праздника семи трав (см. рассказ «Семь трав»).