Каковым не могу являться официально, ибо в отличие о тебя, любовь моя, я не сицилиец, даже не итальянец.
Ты все это знаешь. Должна знать. Сразу после Перл-Харбора, когда твоих родителей поместили в лагерь, как и многих других итальянских иммигрантов, каким образом мне удалось так быстро вытащить их оттуда? Когда у твоего кузена наступили тяжелые времена, каким образом школьный учитель физкультуры, который в жизни не бывал на Род-Айленде, в мгновение ока попал в бизнес торговых автоматов?
Сколько раз ты хотела купить картину, и я протягивал тебе конверт с наличными, не задавая вопросов? Ты умная женщина, Тереза. Если бы я попросил — а я никогда не стану этого делать, — чтобы ты посчитала, сколько денег ты отмыла, не говоря уже о торговцах предметами искусства, которым ты помогла уйти от налогов, уверен, ты быстро сложила, бы два и два.
Ты знаешь, что к чему. Ты по-прежнему задаешь мне вопросы, на которые я не могу ответить, но, Тереза, любовь моя, ты знаешь.
Молчаливый разговор прервали две тарелки с крабами.
— Ну, — спросила Тереза, — нечего сказать?
— В общем-то, — Хейген потер руки, — действительно нечего. День как день.
— Ух ты! Посмотри на тарелки. Мне вовек, не съесть столько.
Тереза уже не раз была свидетельницей, когда Хейген вот так подолгу молчал — без всяких свечей и вина.
— Позвони Сандре, — кивнул Том. — Она поможет.
— Уже. — Тереза изобразила на лице хитрую улыбку. — Когда ходила в туалет. Они со Стэном едут сюда.
Глава 4
У indios[7] есть название для страны мертвых: Миктлан. Похоже, именно туда он и попал.
Ник Джерачи стоял на балконе в лучах заходящего солнца. В одном халате — одеваться снова будет пыткой. Кулаки сжаты. Позади, на зеленом кафельном полу, одежда, в которую он облачился тем утром, с трудом застегнув молнию и пуговицы. Теперь она, пропитанная кровью, была закатана в ковер вместе с человеком, что пришел его убить.
Несколько веков тому назад в окруженный крутыми холмами Такско пришел арьергард колонизаторов-конкистадоров, поработил местных жителей и загнал их в темные шахты добывать серебро. Сами завоеватели остались на возвышенности, чтобы, вдыхая разреженный воздух и наслаждаясь идиллической погодой, обозревать земли, которым судьбой предначертано превратиться в лабиринт извилистых мощеных улиц. Конкистадоры посвятили себя игре в кости и растлению местных женщин, пьянству до зеленых чертей и мужественному ожиданию их появления. Так и основали этот городок, по-прежнему богатый серебром, умопомрачительно прекрасный, застроенный барами и ювелирными магазинами, пахнущий бугенвиллеей и вареными цыплятами, жареной кукурузой и гнилой соломой. Рай для чужаков и чудаков. На каждом углу взору предстает такое, что туристы и гости разевают рот и достают фотоаппараты.
Квартира Джерачи была на третьем этаже. С балкона открывался вид на главную площадь, купол церкви Санта-Приска в стиле барокко и крытые черепицей крыши домов, возведенных до Войны за независимость и совсем не похожих друг на друга. Отсюда город светился белым, красным и зеленым, как мексиканский (или итальянский) флаг. Однако Ник жил в Такско достаточно долго, чтобы видеть обратную сторону этой красоты.
Он замечал, как женщины с грустными глазами стоят за прилавками ювелирных магазинов или сидят за столиками в кафе, и каменные лица их не смеют выражать истинного отношения к мелочным покупателям и холодным любовникам. Взгляд Джерачи останавливался на одиноких мужчинах, которые бормочут себе под нос и идут неуверенной суетливой походкой — прочь от чего-то, а не навстречу. Он видел и собак, семенящих по закоулкам с повисшей головой, проклиная демонов. Жалко.
Джерачи оглянулся на ковер. Купил на улице. Шерстяной, яркий: бирюзовый и оранжевый с прожилками черного. В середине — благородный профиль воина. Хороший ковер.
Он не хотел убивать человека; руки болели, их ждала сложная работа — надевать костюм. И еще сложней — разжать кулаки. Ник не мог вспомнить, когда последний раз дрался. К его изумлению, в нужный момент сноровка не подвела.
Он наклонился через перила, чтобы рассмотреть свалку вдалеке, куда четыре века сбрасывают городской мусор, где сегодняшняя куча отбросов завтра превращается в выгребную яму. В коричневых сточных водах субстанция скапливается, перегнивает и исчезает навсегда. Детям строго-настрого запрещается туда забредать. Днем там кружат грифы, ночью слоняются волки. Без сомненья, в свалке покоится не один труп, однако Джерачи потащит туда тело впервые. Ничего особенного. В Нью-Джерси и не такое приходилось делать.