– Постельничий, – понимающе кивнул головой Гудо.
– Постельничий, – подтвердил Андроник, и со вздохом добавил: – И самый главный из евнухов дворца.
– Вот как! – воскликнул Гудо.
На это восклицание беспокойно оглянулся Никифор и тут же успокоился. В нескольких шагах позади его гостей неотступно следовали шестеро стражей из варягов.
Евнухи…. Особая страсть мэтра Гальчини, вывезенная им из глубин Востока. Захлебываясь от восторга и значительно приукрашивая и без того жуткие рассказы, мучитель Гальчини наслаждался тем, как с его несчастного ученика градом котился холодный пот. Изощренно-неожиданный учитель мог любой свой рассказ тут же укрепить конкретным примером или на ком-либо из несчастных узников подземелья Правды, а то и на самом Гудо. Чего можно было ожидать после того как учитель превозносил до небес тот совершенный человеческий материал, как называл он евнухов, а еще более после того, как он же презренно отзывался о тех, кто был лишен мужского начала?
А разве не началось мучительное знакомство юного Гудо с главным палачом подземелья Правды с того, что тот сказал:
– …У тебя нет выбора. Завтра в полдень на рыночной площади я должен был бы прибить гвоздями твой фаллос и мешочек к деревянному помосту и дать тебе в руки нож. Так наказываются насильники и прелюбодеи…
О! сколько раз напомнил мэтр Гальчини своему ученику о том, что он мог бы по собственному желанию стать скопцом. При этом своей же рукою! Никто еще не выдержал жажду, голод, холод и презрение. Все приговоренные в полнейшем отчаянии, кто единым ударом, а кто в тяжких мучениях, в несколько приемов, отделяли фаллос и мошонку, и, заливая ноги и мостовые улиц обильной кровью, бежали, не видя перед собой ничего. Бежали, пока хватало сил и самой жизни. Никто из них не выжил. Это все же была скорая смерть. Как и смерть одного из двух несчастных рабов или добровольцев (такие часто случались) кого опытные лекари превращали в евнухов.
Так сколько же раз напоминал мэтр Гальчини о преступлении единственному ученику? Да столько же раз, сколько и говорил о тех, кто стал жено-мужчинами. Множество раз, ибо историям этим не было конца. Как и не было конца восторгам и проклятиям учителя, едва в его непонятный ум наплывал очередной рассказ об этой стороне неслыханной жестокости.
Что помнил Гудо о евнухах? Да все, и даже большее, ибо многократно был уверен в том, что мэтр Гальчини превратит и его в совершенный человеческий материал, из которого можно вылепить что угодно. Ведь у кастрированного меняется не только тело, но и его характер. Чаще всего он становится беспрекословно преданным, как собака, рабом, лишенным всяких страстей. Этих несчастных непрерывно угнетала внутренняя раздвоенность, их души вечно терзались, разрываясь между неутоленной мужской страстью и женским бессилием, между кротостью и трусостью. Эти рабы были чувственны и робки, кичливы и легкоранимы, надменны, мечтательны и… ленивы. Сохраняя надолго юное лицо, женскую нежность кожи и острую чувственность, некоторые из них становились еще и рабом страстей своих хозяев. Такой порок тянулся от самого императора гордого Рима Октавиана[193].
Куда приятнее была служба евнухов[194] в гаремах, где они, в зависимости от метода их кастрации, исполняли множество служб, в том числе, и как бесплодные любовники на утеху бушующему страстями, интригами и коварством закрытому женскому обществу.
Куда печальнее была жизнь тех, кого изощренные мастера сложнейшей науки превращали в различные орудия: в не знавших усталости и страха воинов, отряд которых был даже у тамплиеров, в чрезвычайно умелых фанатиков убийц, которых никто и ничто не могло остановить, или же в преданных и могучих телохранителей, которые, не задумываясь, жертвовали своими жизнями ради сохранения жизни хозяина.
Но более всего выделялись и были, что называется, на виду те, кто свое приобретенное физическое уродство приспособил на государственной службе у различных правителей мира. Евнухами были и императоры и великие полководцы, мудрецы и даже отцы христианской церкви[195]. А что касается государственной службы, то Византийской империи в этом вопросе не было равных.
Находясь на границе Азии и Европы, Востока и Запада, Византия впитала в себя все достоинства и пороки соседей. К многовековой традиции связанной с евнухами и их службой добавилось еще и видение последователей христианства, буквально понявшие слова Христа: «Есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного[196]. В глазах византийцев бесполые евнухи были одновременно и пародией и подобием ангелов. Перед такими «ангелами» открывались широкие возможности для церковной, гражданской и даже военной службы. А императорский двор тот и вовсе делился на две едва ли не равные половины – «бородатых» и «безбородых» (то есть – евнухов) придворных. Многие высокие и почетные должности могли занять лишь евнухи.
193
В зависимости от «употребления» римляне делили кастрированных рабов на несколько категорий: semivir (полумужчина), eviratus (выхолощенный мужчина), mollis («обабившийся мужчина»), malakos (танцор по образу и подобию женщин). Если приемники Октавиана, принявшего имя Август, Тиберий и Калигула лишь развлекались таким развратом, то Нерон дошел до того, что взял своего кастрата Спора в жены, справив с ним свадьбу со всеми обрядами, с пышностью, факелами и приданым.
194
При «черной» кастрации удаляются и семенники, и пенис, таким образом, мужчина становится «кастратом». При «белой» кастрации у мальчика или у мужчины вырезаются только семенники, получается «евнух». Увечье это отнимает способность к оплодотворению, но не мешает заниматься сексом.
195
Среди первых отцов церкви отметим таких кастратов как философа-богослова Оригена (185–254 г.г.), Леонтия, епископа Иерусалима, Валерия (около 250 г.), учредившего даже секту кастратов.