– Стены города Константинополя священны! Священна и служба тех, кто оберегает их. Покидающий священные стены не только нарушает свой воинский долг, он оскверняет… Что это? Что? Кто это?
Грациозно поднявший руку в стиле древних правителей гордого Рима василевс Иоанн Кантакузин был вынужден прервать свои справедливые слова, едва заметив, что плотно стоящая толпа в немом изумлении, а скорее восхищении стала образовывать проход. Будто раскаленный нож лег на головку сыра, будто железный лемех распластал жирную землю, будто жезл Моисея раздвинул воды. От низких дверей правой стороны башни Золотых ворот до расступившегося первого ряда народа у колесницы василевса образовался проход, по которому, приложив молитвенно руки к груди, шагала девушка непривычной красоты.
Прошли времена классического женского греческого носа, ушла навсегда пропорциональность черт лица, уже нельзя было с первого взгляда уверенно сказать – эта женщина дочь Эллады. Гигантский котел вечной войны переплавил на греческой земле множество враждебных армий и народов – славяне, варяги, болгары, венгры, арабы, турки… Но остались их чада – дети насилия или вынужденного сожительства. Дети тех детей уже имели другой цвет кожи, изгиб губ, цвет глаз и волос. Через столетия от продолжающегося смешения крови народов появился совсем другой тип женщины, разительно отличающийся от академических статуй древних времен. Это были женщины солнечного юга – гибкие и выносливые, как трава степей, быстрые и пронырливые, как ветер, жаждущие свободы и простора, как птицы, жаждущие удовольствий и дорогих подарков, как засеянные нивы дождя.
В Византии эти женщины смогли добиться едва ли не равных прав с мужчинами. Они распоряжались хозяйством, наследовали имущество, их дела рассматривали суды. Они никогда бы не согласились вернуться в классическую красоту дочерей древней Эллады с их домами-тюрьмами и мужьями деспотами, не позволяющими своим женам самостоятельно выйти за ворота их жилища. Они сами стали деспотами своих мужей, изгибая пухлые губы, стреляя маслинами глаз из-под черных изгибов бровей, мелко вздрагивая грудью и призывно шевеля бедрами. В совместной борьбе за себя и все, что рядом с ними, византийки стали очень похожи друг на друга. И не меняющиеся пристрастия ко всем этим подаркам мужчин – шелковым столам[232], к плащам с таблионами из парчи, жемчужным оплечьям, венцам, митрам, тиарам и прочему – не могли скрыть схожесть лиц и фигур. Низкорослые, с широкими бедрами, с большой грудью они имели смуглую кожу, черные, рано седеющие волосы (от чего приходилось их осветлять бычьей мочой), сочные губы и миндалевидный разрез глаз.
По крайней мере, таковыми были почти все те, кто относился к простолюдинкам Константинополя. Те же из византиек, кто проводил свои годы в тиши и в прохладе садов дворцов были совсем другими, во многом сохранившими чистоту крови, и резко отличающиеся от уличных торговок собой и тем, на какое ремесло способны их мужья, как благородные лошади от степных полудиких лошадок. Но их практически невозможно было встретить на улицах, площадях и в тавернах города. Они восседали на балконах своих дворцов или следовали по улицам на крытых ношах. На них показывали пальцами, обсуждали и смертельно завидовали те, в крови которых смешался Запад и Восток. Они поражали белизной кожи, строгой красотой лица, грациозностью движений и неподвижностью головы.
Была ли таковой приближающаяся к василевсу девушка? Да, и даже более.
Ее высокому росту, стройности тела и необычной даже для благородных византиек чистой и белой северной коже могли позавидовать даже самые благородные из благородных. А то, что с ее лица можно было писать образ Богоматери, и говорить не приходилось. Достаточно было только взглянуть в ее огромные зеленые глаза, на тонкий нос, узкий подбородок и скромный разрез губ. Одетая в дорогие византийские одежды эта девушка резко отличалась от множества присутствующих здесь у Золотых ворот. А еще с первого взгляда можно было понять, что она чужеземка и этого не могли скрыть никакие местные шелковыми одеяниями.
– Кто ты, дитя? – опустил свою строгую руку василевс, едва девушка приблизилась к его колеснице.
Но вместо ответа девушка пала на колени и тихо промолвила:
– Простите нас, король.
– Кто? – не понял Иоанн Кантакузин.
В голове Никифора тут же захлопнулась непослушная книга и тут же открылась нужной страницей.
«О, Господи, за что такое суровое испытание!» – едва не застонал парадинаст империи и улыбнулся, счастливый от того, что у него все мигом наладилось в голове.