– Что это, брат? – послышался слабый голос Орхан-бея из-под козлиных шкур.
– Это полощутся на ветру знамена твоих янычар. Это седлают своих боевых коней твои сипахи[254], это чистят оружие тысячи добровольцев гази. Это твоя жизнь. Прошлая, настоящая и будущая!
– Будущая? – на уверенный голос великого визиря Орхан-бей ответил вяло, но все же открыл свое лицо на встречу солнцу и освежающему ветру.
Он с трудом отбросил шкуры. Он присел на груду козлиных шкур, что с детства заменяла ему достойные постели. Он даже попытался встать. Но… только кисло улыбнулся.
– Вот видишь, какой я стал?
– Ты всегда был и будешь Орхан-беем. Великим повелителем османов и предводителем войска непобедимых гази! – твердо произнес Алаеддин, и, подхватив младшего брата под руки, поставил его на ноги.
Орхан-бей благодарно улыбнулся.
– Наверное, я выпью большую чашу кумыса и съем большую лепешку.
Аллаедин крепко обнял брата. Горячие слезы великого визиря стекали по морщинам в его седую бороду.
К полудню голос Орхан-бея полностью окреп. Он даже велел привести коня. По случаю этой радости множество родственников, ближних пашей, воинов и слуг собрались у черного шатра.
И повелитель османов вышел к ним – в легкой кольчуге, с кривой саблей, усыпанной драгоценными камнями на боку и с хорошо известной всему войску булавой своего отца Османа за парчовым поясом. Его приветствовали громкими криками и ударами оружия о щиты. Особенно крик усилился, когда великий Орхан-бей легко поднялся в богатое седло, под которым, по известным причинам, была все же смирная лошадь.
Отсюда с высоты прибрежного холма, с незначительной, но все же высоты лошади, повелителю османов была хорошо видны окрестности, как и зубчатые стены Галлиполя. Еще хорошо были видны многочисленные шатры его войска и добровольцев гази, а также тяжело перекачивающиеся на волне многочисленные корабли его грозного флота.
– Да! Это моя жизнь! – воскликнул повелитель османов и поднял над головой отцовскую булаву.
Громкие крики подняли небеса. На этот шум из всех шатров и малых палаток стали выбегать воины и наспех седлать лошадей. По тому, как вертелись их головы, было понятно – они спрашивали причину поднявшегося шума. Тут же пронеслись с вестью несколько всадников. Их сообщения подняли в седло всех кавалеристов и на ноги почти всех пехотинцев.
Орхан-бей широко усмехнулся. Он повернулся лицом к брату, великому визирю Алаеддину и с чувством сказал:
– Спасибо, дорогой брат. Оказывается не только мед и слова из Священного писания способны возвращать жизнь.
– Жизнь – это воля Аллаха, – в ответ улыбнулся старший брат.
Улыбнулся и… застыл. Медленно и самопроизвольно улыбка покинула благородное лицо великого визиря. Седые брови сдвинулись к переносице. На лбу углубились морщины.
– Что с тобой, брат? – изумился Орхан-бей.
Не в силах ответить Алаеддин только указал рукой. Взглянув в направление этого жеста, тут же нахмурился и повелитель османов.
– Что это? – растерянно спросил он.
– Не знаю, – пожал плечами великий визирь.
Грозная сила османов – всадники и надежная стена любого сражения – доблестная пехота разделилась на две неравнозначные части. Малая часть из войска направилась к черному шатру повелителю, а большая малыми группами двинулась на север, растягиваясь в непонятном построении вдоль старой византийской дороги.
Проведя некоторое время в растерянности и неведении Алаеддин вытер вспотевшее лицо платочком и им же махнул двоим из своих сопровождающих. Воины тут же направили коней к тем неизвестным событиям, что происходили в нескольких тысячах шагах от знаменитого черного шатра Орхан-бея.
Но не им суждено было первыми принести известия для первых лиц османской державы. В сопровождении доблестных воинов, среди которых особо выделялся роскошными одеждами и крепкой броней Хаджи Гази Эвренос, к собравшимся у шатра повелителя подъехал на боевом коне старший из сыновей Орхан-бея доблестный Сулейман-паша. Он тут же соскочил с седла и стал на одно колено:
– Как я счастлив отец, что вижу тебя в добром здравии, и во всем блеске славы. Но… – приглядевшись, Сулейман вздохнул: – От чего так сурово твое лицо, мой отец и повелитель?
Отец с натугой поднял булаву и указал ею на не понятное возбуждение и построение его собственного войска.
– Ах, это! – Сулейман попытался сохранить в голосе спокойствие и даже улыбнулся. Но и то, и другое вышло не правдоподобно. – Воинам… Им просто любопытно. Такова уж человеческая сущность…