Не может этого ни заметить старший сын Сулейман-паша. Многие возвеличивают его за то, что под его началом османы укрепились на европейском берегу, взяв под свою руку Цимпе и Галлиполь. Это верно. И все же… Это удача, но не воинская доблесть.
Между старшими братьями уже давно нет единства мнения и поступков. Вот и сейчас они даже не смотрят в сторону друг друга. Что ж тут поделать? Такова первоначальная цена булавы великого деда Осман-бея. Победит сильнейший и умнейший. А побежденный?
Глядя на старших сыновей, именно об этом сейчас и подумал их повелитель и отец. А потом с надеждой на справедливое будущее посмотрел на своего старшего брата Алаеддина. Ведь сколько лет в дружбе и любви они с великим визирем добивались побед и величия государства османов! Будет ли что-то похожее в отношениях сыновей Орхан-бея? Или же… Но ведь не станут убивать друг друга братья… Или же[257]…
Ох, и печальны мысли теперь в голове Орхан-бея! Еще час назад он был в восторге от своего чудесного излечения, принесенного решительностью великого визиря. А теперь повелитель османов вновь чувствует смертельную усталость. Опять его кости терзает ломота, мышцы одряхлели, а в позвоночник вонзили раскаленный кинжал.
А все началось с этого проклятого «синего шайтана».
– Снимите меня с седла, – едва слышно промолвил Орхан-бей.
Верные слуги и старшие сыновья тут же подхватили тело сползающего из седла повелителя.
– Несите в шатер! – раздался властный голос шейх-уль ислама Али-Ходжи.
– Нет! – расставил руки великий визирь. – Сейчас нельзя. Смотрите. Войско идет к своему повелителю.
Орхан-бея усадили в глубокое кресло, подарок тестя – василевса Иоанна Кантакузина, хотя ему в данный момент было куда уютнее и безопаснее под ворохом козлиных шкур.
А к подножию холма неудержимо приближалось могучее море, состоящее из людей, боевых лошадей, знамен, бунчуков, сверкающего оружия, криков и разноголосия множества духового и ударного инструментария. И это море первой волной выплеснуло пред взором повелителя тех, кого он менее всего желал сейчас видеть.
– По вашему приказу, повелитель, я привел того самого человека, которого вам было угодно назвать Шайтан-беем.
Как не узнать голос тайного пса Даута?! Сколько раз Орхан-бей его слышал и был доволен услышанным! Верный пес принес много пользы. В первые дни, когда его не стало рядом, Орхан-бей даже опечалился, как и кем заменить ловкого и всезнающего начальника тайной службы Даута? Его тайные дела, слава Аллаху, удачно принял великий визирь. Так зачем он сейчас беспокоит желающего отдохнуть повелителя?
– Отец! Отец! Повелитель! Смотри! Это он, мой спаситель и друг Гудо. «Синий шайтан». Мой Гудо!
Малыш, все еще малыш для отца, Халил тянет за руку огромного мужчину, в до боли знакомых синих одеждах. Тот улыбается Халилу своей ужасной улыбкой и не желает тронуться с колен, на которые он опустился, приветствуя повелителя грозных османов.
Над ухом Орхан-бея склоняется взволнованный, покрасневший до самого основания шеи Али-Ходжа. Он что-то долго и гневно шепчет своему господину, неприятно оставляя на ушной раковине капли своей слюны. Наконец смысл его гнева доходит до Орхан-бея и тот жестом руки велит страже подвести к нему «человека в синих одеждах».
– Что это у тебя? – дрожащим пальцем повелитель османов указывает на перстень, едва уместившийся на мизинце правой руки «синего шайтана».
– Это подарок, повелитель, – глухо отвечает Гудо, прислушиваясь к тому, как в каком-то отдаленном уголке души раздался противный смешок уже давно забытого демона, мучителя и учителя мэтра Гальчини.
Гудо повернул голову и посмотрел на Даута, вмиг побелевшего лицом. «Господин в синих одеждах» еще не знал почему, но теперь был уверен – проклятие палача вновь набросила на него свою густую сеть. Беды и несчастья и не думали покидать его.
Тысячи огненных стрел впились в мозг Гудо. В эти раны черным дымом стала возвращаться старая, проклятая болезнь беспамятства.
«Он старик. Просто старик. Ему не хватит сил. Он скоро выдохнется. И тогда…» – Гудо счастлив только от одной мысли.
Тогда!
Он мысленно с разворота уже погрузил меч в тело ненавистного мэтра Гальчини. Если даже и не погрузить, вот так – с левой стороны ненавистной дряблой шеи мучителя и наискось до самой печени, то хотя бы чиркнуть по сонной артерии… И тогда! Он был бы навсегда свободен от мучителя и учителя Гальчини. Но…
257
Практику братоубийства, которое укоренилось в истории османской династии, первым ввел младший сын Мурада Баязед.