– Да пусть сожрет меня гиена, если ты не Франческо Гаттилузио! Вот так приятная неожиданность. За это нужно выпить!
Франческо повернулся в сторону того, благодаря кому он вырвался из османского рабства, и снисходительно дал себя обнять расплакавшемуся Дауту.
С трудом освободившись от липких и мокрых объятий, Франческо Гаттилузио вновь повернулся к своему другу и спасителю:
– Расскажу. Но вначале кое-что покажу. Но завтра, на рассвете.
«Вино – туман, который ведет в болото», – кто произнес эту мудрость, Даут вспоминал все утро, но так и не вспомнил. Помехой тому была головная боль, мучащая жажда и то, что мучитель в «синих одеждах» запретил щедрому и доброму другу Франческо Гаттилузио поднести с первым лучом солнца большую чашу вина для измученного тела и исстрадавшейся души несчастного Даута. Более того! Обмякшее и непослушное тело Даута должно было держаться в седле. Несмотря на отличный утренний освежающий ветерок, ласковое осеннее солнце и удобную дорогу, усидеть на изгибающейся спине лошади было все же сложно.
А ведь совсем еще недавно Даут был превосходным всадником, как и кочевники востока, воспринимающий коня продолжением собственного тела. Даже не могло и представиться, что пройдет так мало времени и езда на уважаемом животном для бывшего османского вельможи станет мукой.
Гудо и Франческо, напротив, наслаждались неспешной утренней прогулкой. Они шутили, предавались воспоминаниям, обменивались мнениями и каждый раз смеялись едва их совместный взгляд падал на страдающего Даута. Так тройка старых знакомых в окружении вооруженных всадников в черных плащах и взобралась на пологий холм, с которого их глазам предстало великолепное зрелище.
Хорошо устроенный лагерь, с множеством шатров, окруженный частоколом менее впечатлил Даута, чем великолепное войско, выстроенное перед воротами военного городка.
– Сколько их? – с восторгом выдохнул Даут.
– Тысяча генуэзских и гасконских копейщиков. Триста английских лучников и двести арбалетчиков из Милана и Падуи. А еще пятьсот конных латников. В основном из Нормандии, – с важностью ответил Франческо Гаттилузио.
– …И они?.. – тихо начал Гудо и в растерянности развел руки.
– Они – мое личное войско, – так же развел руки Франческо, при этом представляя великолепно выстроенные и вооруженные отряды, что в черных, развивающихся на ветру плащах устрашали, как тучи дружных ворон, от которых, даже орлам, нужно держаться подальше.
– Как же это? – опять удивился Гудо, так и не сложив рук.
– А об этом я расскажу в моем шатре, – улыбнулся Франческо.
– И нам подадут вина, – обрадовался Даут.
– Нет! – твердо сказал мучитель в синих одеждах.
К этой твердости тут же присоединилась мягкая улыбка командующего двумя тысячами отборных наемников.
Только усадив своих гостей на мягкие походные тюфяки из крепкой парусины и угостив лимонной холодной водой, Франческо начал свой рассказ, трижды перед тем проигнорировав нетерпеливого Даута:
– Моему дорогому другу и спасителю Гудо я уже рассказывал в жутких пещерах Марпеса о своей горькой участи, заставившей меня покинуть и тем предать верных отцовских друзей и моих опекунов в порту Марселя. Говорил я вкратце об этом и Дауту, робея перед его высоким положением и попав в хитрые сети дружелюбия, одного из оружий тайных служб. Так что вы оба помните о несчастном, павшем духом юноше, взвалившем на свою душу величайший камень-грех за множество смертей, что принес его корабль в Европу. Это чувство вины еще более усилилось, когда в Марселе стали умирать люди, поражаемые привезенной мною чумой. И тогда я бежал. Бежал несколько дней. Не зная и не понимая куда. Бежал, пока несли ноги. А потом я упал и потерял сознание. Очнулся в монастыре добрых бенедиктинцев[275]. Святые отцы долгими беседами и молитвами смогли облегчить мою душу. Но вскоре черная смерть вползла и в это убежище добра и святости. Вновь страх охватил меня. Передо мной были тысячи дорог, а за моей спиной – черный ад смерти, которую я «доставил» с Крымских гор. День за днем, месяц за месяцем я шел и бежал, и все время искал тот пустынный уголок, где мог спрятаться от людских глаз, которые как мне казалось, осуждают меня. Мне указали на такое место. Горы Абруццо[276]. Там живут жизнью отшельников нищие духом, мертвые для мира и ищущие пустыню. Я поселился на самой высокой точке Абруццо – горе Корно-Гранде. То немногое, что мне подали во время пути, закончилось, и я слег, готовый умереть от горя и голода. Но… Господу было угодно простить меня и послать в мою крохотную пещерку человека. Его имя было Кола ди Риенцо….