– От тебя, как и прежде, ничего не скроешь, Гудо. Мой дорогой Гудо! Не скроешь даже за этими пышными платьями.
– Не скроешь, – чуть улыбнулся Гудо, и Грета не отвела глаз от этого всех пугающего движения губ. – Я счастлив, что у меня будет (и опять комок)… Будете все вы вместе и счастливы…
– Вот только мама…
– Герцог обещал приложить все усилия, чтобы Адела вернулась к тебе и внуку…
– Внуку? Ты думаешь, Гудо, у меня будет сын?
– Я знаю это, – кивнул огромной головой Гудо. – Все будет по воле Господа. А у меня с ним особые отношения… Так говорил один мой… знакомый. Теперь так говорю я. Вот. На этом листе все, что нужно сделать для Андреаса.
– Неужели ты покинешь нас? – глаза Греты стали наполняться слезами.
– Покину. Но ненадолго. Меня ждет Адела. Моя…
И уже в который раз за короткое время в горле Гудо возник душащий комок.
Глава пятнадцатая
– Венеция! – тяжело вздохнул великий герцог наксосский.
О чем был этот вздох? Память о юных беззаботных годах, когда он был учеником и гостем этого удивительного города? О памятных годах напряженной молодости, когда пришлось бороться за власть в собственном герцогстве во многих судах и коллегиях метрополии? О грустной зрелости, заставившей Джованни Санудо изворачиваться, хитрить, предавать и лгать сверх всякого человеческого умения? А может быть, ему вспомнился тот жуткий вечер, когда он наблюдал за кострищем горящей его собственной галеры «Афродиты», сожженной венецианцами вместе с трупом покойного друга Мунтанери? Да. Да! Тот самый вечер и ночь, когда лодка, утыканная стрелами, привезла к нему умирающее «синее чудовище». То самое чудовище, что теперь, спустя многие месяцы, так тихо и чрезвычайно внимательно выслушивала герцога наксосского весь долгий путь от Константинополя до венецианской лагуны.
Да зачем эти предположения? Все это вместе в тяжком вздохе Джованни Санудо. Этот вздох – итог его сложнейшей и запутанейшей жизни. И что в итоге?
Многие вечера герцог рассказывал бывшему палачу, ставшему самым разыскиваемым человеком на земле и сумевшему вселить животный страх в огромное количество людей о своей печальной жизни. Зачем рассказывал? Ведь не от пьяной болтливости языка. Вот уже три месяца, как ни единая капля вина не оросила его губ. И не в желании покаяться. Какой из палача исповедник? И не в поиске дружбы с тем, кто своими удивительными возможностями и знаниями сумел привлечь к себе внимание и черни и повелителей мира. И не… И не… И тысячи раз «не»…
Просто так случилось.
Умер великий герцог наксосский. Остановилось сердце мятежного Джованни Санудо. Не стало его мысли и души здесь на земле. А где они были, и что с ними произошло, не знает, не помнит, и не желает знать.
Уже потом ему рассказали, что на пиру у бывшего василевса Иоанна Кантакузина, теперь уже принявшего в монастыре постриг и имя Иосаф Христодул, разругался он с проклятым Никифором и от ссоры той, как стоял, так и упал – плашмя.
Джованни Санудо отволокли в сторону от веселого пира и покинули, даже не пригласив тут же дворцового лекаря. А когда тот явился навеселе в винных парах, то только руки развел. Сердце великого герцога перестало биться. И ушли бы дальше пировать немногие собравшиеся у тела Джованни Санудо к сладкому вину и деликатесам. Но остались, пораженные тем, что на грудь мертвеца пала девушка, к которой так благоволил сам василевс.
Пала, разорвала дорогой камзол, приникла ухом к сердцу, а затем… Затем она стала двумя руками давить на грудную клетку и бить по ней маленьким кулачком.
И… О, ужас! Свои прекрасные юные нежные уста она приложила к посиневшим старческим губам и стала вталкивать в мертвеца свой воздух!
И… О, чудо! Мертвец чуть изогнулся, дернулся и вздохнул сам! Потом посмотрел полными слез глазами на спасительницу и чуть слышно прошептал:
– Грета. Доченька моя милая…
В этом месте рассказа герцога Гудо зашмыгал носом и мизинцем снял слезу с краешка своего правого глаза:
– Не забыла моего урока. С нее бы получился великий лекарь. Будь бы она юношей.
Тогда возмутился Джованни Санудо:
– Будь она юношей, то не имела бы столько терпения и христианского сострадания. Просидеть у ложа больного больше месяца – ангельское терпение, которым Господь одаривает лишь женщин. А лекарь… Мне подумалось, если она столь знающа и лекарства ее столь полезны и жизнь творящие… А она всего лишь твой ученик… То, кто ты тогда? Там, давно… Еще на галере я и не задавался вопросом, как ты сумел выжить со столь ужасными ранами. Тогда по давней привычке не видеть в людях ничего важного я все упустил. Мельком лишь решил, что неуч и бездарь Юлиан Корнелиус кое-что знает и кое-что умеет, раз уж у него столь знатная Artium magister[297]. Позже я убедился в том, что он никто и ничто. Так кто же вытащил из могилы лодочника утыканного стрелами? Теперь я знаю точно. Это сделал сам смертельно раненный…