– Святой отец давненько не видит не то, что букв, даже лица человеческого, – неожиданно для себя сказал Гудо и удивился.
Он совсем не желал ни беседы, ни собеседника. Но невольное сопоставление далекого прошлого и настоящего, того, кем он был и кем теперь он себя ощущает, сопоставление пережитого ужаса и понимания того, что ужас не приходит к тому, кто его не зовет, расслабило Гудо. Он даже поймал себя на мысли, что нынешнее его заключение даже несколько забавляет. Никак не приходило в голову, что эти искренне верующие и ученые монахи способны на коварство, пытки и казни. А еще Гудо вспомнил о тех пастухах-монахах, которых Господь не дал сбросить в пропасть. О тех, кто ни словом, ни действием не обидели никого из своих пленников. К тому же честно делились с ними своими малыми съестными запасами. А еще вспомнилась Грета и ее наивный вопрос, переведенный на самого молодого из стражников:
– А кто такие циклопы?
Вспыхнувший от того, что в это мгновение глаза всех были направлены в его сторону, молодой пастух ответил скороговоркой:
– В своих бессмертных стихах великий Гомер описывает циклопов, как не знающих жалости к тем, кто попадал им в руки, гигантов, пасущих своих коз с особой любовью, так как они дают им и шкуры и пищу… – от быстрой речи ему не хватило дыхания, и он невольно запнулся, чем и воспользовалась Грета:
– Пастухи…. В шкурах.… Не знающие жалости…
Молодой пастух покраснел:
– Что ты?.. Какие мы циклопы? У циклопов один глаз. Вот такой огромный!
И он сложил обе кисти в большой шар и поднес ко лбу. Получилось так смешно, что смеялись все. Даже суровый старший из пастухов. Смеялся даже Гудо. Смеялся и не удивлялся тому, что он умеет смеяться так непринужденно и с удовольствием.
– Отныне ты не инок Иоанн, а циклоп в козлиных шкурах, – положил на плечо своему молодому другу один из пастухов.
Тот еще больше залился краской стыда и тихо попросил:
– Не нужно так меня называть. Ни при братии, ни сам на сам.
Каждый из пастухов согласно кивнул головой, при этом не забыв по-доброму улыбнуться.
Что могло быть хорошего в этих оковах, в этом каменном мешке, в этой непроглядной тьме. Ничего. Но Гудо почему-то был спокоен, и… удивлен этому.
Еще больше удивился своему собственному вопросу:
– Я знаю многих великих поэтов. Но никогда не слышал о таком поэте. Что великого в этом Феодоре?..
Отец Александр удивленно воскликнул:
– Феодор Продрома! Да!.. Хотя… Судя по тому, как говоришь ты на языке франков, ромейским[122]. На этом языке существует богатая духовная и светская литература, богатый набор кодексов законов) не владеешь вовсе. Феодор Продрома философствующий поэт, гордый своими знаниями, великий гражданин, разочарованный тем, что в Византии знания и ученые люди ценятся весьма низко, великий учитель для многих и просто хороший друг для хороших друзей.
И тут же отец Александр принялся наизусть читать многое из творений знаменитого византийца. Особо подробно ученный святой отец поведал о драме для чтения под названием «Катомиомахия».
Слушал ли его Гудо? Да, пожалуй, слушал. Невозможно человеку думать все время о своем прошлом, настоящем и будущем. Нужно быть и в других мирах, чтобы вернувшись в собственный, увидеть его по-иному. Была ли ему интересна маленькая вымышленная трагедия, со слов отца Александра пародирующая какую то древнегреческую «Батрахомиомахию» с помощью техники каких-то центов? Скорее нет. Но то, как забавно святой отец читал пролог, как искусно исполнил роль вестника, и как даже пытался петь за целый хор, приковало его внимание. Гудо даже улыбался, когда рассказчик добрался до сцены причитания царицы мышей, после того, как мышиное войско отправилось в поход на злющую кошку. Он даже порадовался тому, что в критический момент сражения гнилая балка упала на голову могучей кошки.
И только после того, как отец Александр закончил устное чтение и приступил к разъяснению о том, что великий поэт Феодор Продрома желал высказать в этой драме, Гудо вернулся в себя. Что ему до великих государственных забот? Что ему до мышиной возни, всего того, что желает царствовать? Что ему до сравнений вымышленных и живущих? Что ему до того чужого добра, которое непременно должно победить чужое зло?
122
Греко-византийский, греко-ромейский) язык – VII–XV веков. В указанное время он был государственным языком Восточной Римской империи (Ромейская империя, Византийская империя.