Машина ехала вдоль улицы Хамасгер. Затем свернула на восток, на шоссе, минуя дорогу Кибуц Галует.
— Мы едем в Иерусалим, — сказал Замир.
Авнер кивнул. Задавать вопросы не имело смысла. Скоро и так все выяснится. Может быть, он в чем-нибудь провинился? Но в таком случае его вина должна была граничить с преступлением, чтобы сам Замир этим заинтересовался. «Нет, этого не может быть», — подумал Авнер. И успокоился.
Этим субботним утром шоссе на Иерусалим было пусто. Когда они выезжали из Тель-Авива, сентябрьское солнце пекло вовсю. Через полчаса дорога пошла вверх по холмам, окружающим Иерусалим, и стало заметно прохладнее. Авнер любил эту дорогу, петляющую по иерусалимским холмам через прореженные леса, мимо ржавого цвета скал. Этот мягкий и сухой воздух напоминал ему летние дни в Европе. Там и сям вдоль шоссе виднелись груды обломков «сандвичей» — бронированных самодельных грузовиков, которые когда-то, в дни Войны за независимость сопровождали транспорты, поддерживающие связь между Иерусалимом и всей остальной частью страны. На дорогах, проходящих по вражеской арабской территории, они часто подвергались атакам партизан. В стране сохранилось множество таких «памятников». Израильтяне давно к ним привыкли и не обращали внимания. Но Авнер на эти «памятники» всегда реагировал болезненно.
Замир держался дружественно, но казался чем-то озабоченным. Они почти не разговаривали. Но об отце он Авнера спросил. Авнер уже к этому привык. После ареста и суда над ним, отец стал знаменит, пожалуй, не менее, чем Эли Коген. О его заслугах перед Израилем был опубликован целый ряд статей. Даже книга о нем вышла, хотя писатели мало что знали о его частной жизни и еще меньше о его личных переживаниях.
Отец был известен не под своим именем, которое носил, живя в Реховоте. Да и Авнер, будучи в армии, свое имя поменял.
На вопрос Замира он ответил:
— Спасибо, хорошо. Хотя со здоровьем, конечно, не блестяще.
Генерал кивнул.
— Скажите ему, что я интересовался… Скажите ему еще, что я на этих днях заеду к нему повидаться.
— Он будет рад, — вежливо ответил Авнер, хотя понятия не имел, так ли это. Ведь под таинственными «они», на которых отец зловеще намекал, мог иметься в виду и Цви Замир.
Остаток пути они молчали. Все расстояние между Тель-Авивом и Иерусалимом, через узкую полосу территории Израиля при хорошей езде можно было покрыть приблизительно за час. В эту субботу они его проехали меньше чем за час. Еще не было десяти, когда они въехали в окрестности Иерусалима и остановились перед каким-то зданием.
Авнеру показалось, что место ему знакомо, но поверить, что это действительно так, было трудно. Сначала генерал Замир… Потом — этот дом… Он вопросительно взглянул на генерала, но тот уже выходил из машины, кивнув Авнеру и приглашая его следовать за собой. Снаружи у ворот стоял полицейский, который широко распахнул их, как только они приблизились. Авнер машинально последовал за генералом. Квартира и гостиная ему понравились, здесь было уютно, хотя и несколько старомодно. Никаких сомнений в том, куда они пришли, у Авнера больше не оставалось. И все-таки он поверил в реальность происходящего только после того, как увидел на стенах ее портреты. Вот она перерезает какие-то ленты. Склонилась в поклоне Неру. Стоит рядом с Бен-Гурионом.
Дверь отворилась. Авнер увидел кухню. Голда Меир, слегка сутулая, в домашнем платье, постукивая прочными черными ботинками, быстро пересекла комнату и протянула Авнеру руку.
— Как поживаете? — спросила премьер-министр Израиля. — И как ваш отец?
Авнер пробормотал что-то тривиальное.
— Хорошо. Я рада это слышать. Вы знакомы?
Только сейчас Авнер заметил, что в комнате, помимо телохранителя и Замира находился еще один человек. Он был в форме. Авнер знал его по армии. Это был генерал-майор Ариель Шарон[21]. Тот самый Шарон, перед которым он когда-то преклонялся. Они пожали друг другу руки.
— Чай или кофе? — спросила Голда Меир. — Или лучше фрукты?
Генералы Шарон и Замир подвинули себе стулья. Поколебавшись, Авнер последовал их примеру. Он все еще не мог себе даже представить, для чего он здесь, в гостиной Голды Меир. И его интуиция на этот раз ничего ему не говорила.
С удивлением он наблюдал, как она опять ушла на кухню, затем вернулась с подносом в руках и начала накрывать на стол. Телохранитель скрылся. Замир и Шарон тихо разговаривали между собой. Авнер встал. Голда Меир покачала головой, и он снова сел. Как зачарованный он глядел на ее непокорные седые волосы, сильные толстоватые пальцы, старомодные квадратные мужские ручные часы. Он видел ее однажды, когда она летела в Париж на самолете, который он обслуживал как агент безопасности, но не разглядел. Она была похожа на его бабушку. Он тут же сообразил, что она, видимо, каждому в Израиле напоминала его бабушку. Это особенно бросилось ему в глаза, когда она принялась резать яблоко на части и протягивать каждому из них по кусочку, точно они были детьми.
21
По моим данным, начало «ударным командам» было положено не отрядом 101 Ариеля Шарона, хотя некоторые источники на это и указывают. Организованный в начале 50-х годов отряд Шарона действовал с неумолимой (по-видимому, оправданной обстоятельствами) жестокостью против федаинов в районе Газы и других районах, расположенных вдоль израильских границ, следуя традициям прежних борцов против террора.
Состав и организация команд, созданных генералом Замиром после Мюнхена, отличались от всех существовавших ранее. Известно, что Шарон был на собрании, которое состоялось на квартире Голды Меир в самом начале организации миссии по отмщению. Его присутствие, однако, носило чисто символический характер и, может быть, было рассчитано на то, чтобы стимулировать готовность к действию ее участников. К 1972 г. отряд 101 в своем первоначальном виде уже не существовал.