Впрочем, захочется! Если есть для этого стимул, то почему бы и нет? А стимул есть. И этот стимул велик! Насколько же он велик!!!
Эй, вы там, в Питере! Ангелина, Хопин, Муха и прочие... А у!!! Откликнитесь! Уже через трое суток я очнусь от наркоза! В новом облике, но со старыми помыслами.
Вернее, это даже не помыслы. Это моя Великая Цель! И ради претворения в жизнь этой Великой Цели я отправлюсь к вам в Питер. Мстить! Вершить правосудие!! Убивать!!!»
– ...Миша, Ми-иша. О чем таком вы задумались только что?.. Поднимайтесь и подставляйте свою черепушку. И свою физию. Наклонитесь, пожалуйста. Вот и отлично. Вот умница... А о чем же вы все-таки думали? Я наблюдал за вами не больше пары секунд и за это время, признаюсь, меня успел пронзить страх. Леденящий животный страх. Такое выражение на лице!.. Теперь повернитесь. Спасибо... Такая улыбка! Кошмар!.. Чуть влево лицо... Бр-р!!! Кому-то я не завидую! Хотя многого и не знаю, но... Замрите! ...искренне не завидую!!! Повернитесь... Кому-то достанется по самое некуда... Вот и отличненько!
Действительно, вот и отличненько!
Глава 6
«...КАКОЙ У ПАРНЯ БЫЛ КОНЕЦ»
– ...Вот и отличненько! Миша! Ми-иша!!!
Я узнал певучий голосок Соломоныча и попытался открыть глаза. Хрен там! На веках лежало что-то тяжелое. Или липкое? А может быть, их навсегда заклеили клеем, и теперь мне всю жизнь предстоит ходить с палочкой или собакой-поводырем?
Я грязно выругался сквозь зубы и попытался проверить рукой, что там такое с моими глазами. Но запястье ловко перехватили еще в самом начале движения. И тут же в уши вонзился отчаянный вопль Соломоныча.
– Ты свихнулся? Не трогать лица! Даже не думай! Смажешь все, кто станет делать по новой?
– Чего смажу? – пробормотал я и обрадовался, что хоть язык-то мне повинуется. Я могу говорить. И естественно, к тому же еще и слышу. Да и руки вроде на месте. Интересно, а все остальное? – Так операция что, не закончилась?
В ответ нестройно расхохоталось несколько голосов.
– Миша, любезный. – Снова сопрано моего лечащего врача. – Ты все напутал. Никакой операции еще не было. Тебе пока не давали наркоза. Ты, нахал, посмел заснуть сам, на столе, пока мы готовили твою физиономию. Разрисовали тебя, как индейца и потратили на эти художества сорок минут. А ты все это время дрых, как убитый. Хорошо хоть не храпел...
«Я никогда не храплю», – недовольно подумал я.
– ...Марина Васильевна, представляете, этот герой без проблем может уснуть даже на эшафоте за десять минут перед казнью. Может, обойдемся без анестезии? Просто попросим: «Миша, поспи, пожалуйста, еще часика три».
– Ладно вам, – миролюбиво произнес я. – Мне надоело валяться с залепленными буркалами. Начинайте, пожалуй.
– Ой, Марина Васильевна, слышите? Хи-хи... он нам разрешает. Чего ж не воспользоваться? Пожалуй, тогда и начнем поскорее. А то, не дай Бог, передумает... Так-с, молодой человек. Приготовимся. Получаем укольчик, медленно считаем до ста. Дышим ровно и глубоко. И тогда все будет отличненько... Договорились? – Соломоныч наклонился к самому уху. У него неприятно пахло изо рта.
– Договорились, – пробурчал я, ощущая, как мне перетягивают предплечье жгутом и вставляют в вену систему.
– Ну если договорились, Михаил Михайлович, тогда ...раз... два... три... не слышу.
– ...четыре... пять... шесть... – продолжил я отсчет, начатый Соломонычем, – ...семь... восемь... девять... – И сразу же вспомнил, как считал точно так же, скрючившись в ледяной воде под плотом, когда вместе с Блондином соскакивали из зоны. Тогда мы тоже, как я сегодня, пытались уйти из худшей действительности в лучшую. А что из этого вышло? – ...семнадцать... восемнадцать... – А вышла из этого конкретная Жопа. Да, да, именно так, с большой буквы. Блондин на том свете. Я вообще непонятно где. И что меня ждет впереди, неизвестно. – ...девятнадцать... двадцать...
– Сто десять на семьдесят пять.
– ...двадцать один... двадцать два... – А впрочем, известно. Из-под наркоза я выйду Денисом Аркадьевичем Сельцовым, 1973 года рождения. – ...двадцать четыре... – Уроженцем Норильска, с рождения не видевшим ни матери, ни отца и воспитанным ныне покойным дедом.
– Засыпай, миленький, засыпай. Считай.
– ...двадцать восемь, черт тебя побери! ...двадцать девять... – Сельцов успешно окончил пять курсов Новосибирского мединститута, но какого-то дьявола дурака занесло в коммерцию. А ведь там выживают лишь единицы. Он не умел выживать. – ...тридцать четыре... тридцать пять... – Его развели на фишки бандиты. Но он сумел взять кредит, чтоб расплатиться. – ...сорок...
– Сто двадцать на восемьдесят.
– ...восемьде... Черт! ...сорок один... сорок два... – И запутался в долгах окончательно. И побежал, вместо того чтобы бороться. – ...сорок семь... сорок восемь... – Бросил все. Наивно надеялся скрыться. Дудки! – ...пятьдесят два... пятьдесят три...
– Миша, милый. Дышим ровно и глубоко... Ровно и глубоко... Вдох – выдох... Вдох – выдох... Вот так. И считаем теперь про себя.
«Про себя? А что я могу сказать про себя? Да только то, что я Денис Аркадьевич Сельцов, идиот, которого пацаны все-таки вычислили. А еще я умею считать. До ста. Вот сейчас, дай Бог памяти... – ...пятьдесят восемь... пятьдесят девять... шестьдесят... – А Сельцова, когда изловили, не стали мочить. Зачем переводить такой материал? Такой материал ударно работает на подпольных колымских золотых приисках. – ...шестьдесят семь... шестьдесят восемь... – А если еще и врач. Да хирург! Ему там будет легче. Он, возможно, сумеет прожить даже больше двух лет. – ...семьдесят два... семьдесят три... – И от него пользы гораздо больше, именно как от врача, а не простого рабочего. Его продали, наверное, задорого. – ...семьдесят восемь...»
– Сто десять на шестьдесят пять.
– Спи, Мишенька. Спи.
«...Восемьдесят один... – А от меня с его рожей и с его ксивами, которые воровские перекупили у пацанов, гораздо больше пользы получится здесь. – ...восемьдесят четыре... восемьдесят пять... – Вернее, в Питере, куда я приеду уже очень скоро. – ...восемьдесят девять... девяносто...»
– Давление в норме.
– Да он здоровый, как бык.
«...девяносто два... девяносто три... – И вот приеду я в Питер. И устрою там хипеж. Такой! – ...девяносто пять... – Взвоют и Ангелина и Леонид! – ...девяносто шесть...»
– Все, спит. Приступаем.
– Да, спит.
«Хрен вам! Не сплю! Я еще не дошел до ста. У меня пока еще – ...девяносто восемь... – Взвоют и Житинский и Муха! – ...девяносто девять... – И конечно же, неуязвимый Хопин. Уж до него-то я доберусь!
Отвечаю, братва!!! Вот теперь: ...СТО!»
Осень в Поморской тайге нынче выдалась распогожая – теплая и ведреная. Было два дня, когда нагнал сиверко с самого края земли – с таболги[36] да Студеного океяна – снега и стужи, но Господь миловал, внял молитвам и развернул назад непогодь, благоволил добрать до конца урожай. А отошла страда, оголились огороды и пожми, и наконец выдалось праздное время, которое Данила с Олегом, отцом Настасьи, использовали вовсе не праздно – в Покров[37] оседлали двух жеребцов, прихватили с собой гвоздей и несколько досок и отправились проведать да обустроить могилку. А заодно, конечно же, навестить ближайший – всего в сорока верстах от могилы – сикт.
Весь путь с Божьей помощью проделали в полутора ден, заночевав в парме у костерка. И не успело солнышко еще склониться на запад, как оборотился ехавший впереди на своем вороном жеребце Данила к Олегу и сообщил:
– Подъезжаем, слава Те, Хосподи. Эвона там, за распадком ельник версты на две. А сразу за ним то место.
Олег радостно перекрестился и подогнал пятками своего жеребца.
По узкой звериной тропе они миновали густой еловый сузем и выехали на берег обширного болота, богато поросшего зарослями побуревшей, утратившей за последний месяц свой летний темно-синий окрас осоки-резуньи. Ни ветерка, ни единого шевеления воздуха не было в этот погожий день, и замерла осока серыми гранитными монолитами, будто заброшенными в эти глухие медвежьи места по прихоти сатаны. Мрачно и неприветливо смотрелось болото, словно отталкивало от себя нежеланных гостей.