Люси стояла и смотрела за окно, прижимая к груди блокнот и размышляя о Марте, о Флоренс, обо всех. Потом она села на кровати по-турецки. В доме было очень тихо, слышался только стук маятника напольных часов в прихожей. Люси взяла ручку с прикроватной тумбочки и начала писать в блокноте – спокойно и ясно.
Ты говоришь, что мы не были счастливой семьей, бабуля. Но я помню Рождество, когда мне было девять лет. Наша машина сломалась по дороге до Винтерфолда – на шоссе «А» сразу после Бристоля. Мама психанула и пошла в паб, а мы позвонили Левше, и он приехал, чтобы забрать нас, но только мама к тому времени была вне себя, поэтому из паба уходить не хотела, и они с папой остались там выпивать, а я поехала с Левшой. Я сидела на заднем сиденье машины, закутавшись в большое одеяло (то, оранжевое, которое Сьюзен Тэлбот связала с лиловым пятном посередине, потому что она близорукая, нитки перепутала).
Отлично помню, как это было здорово – оставить их в этом пабе. Потому что не такая уж это была страшная тайна – то, что их брак распадется. Я это поняла намного раньше, чем они сами. Мне просто хотелось, чтобы они осознали, что не подходят друг другу; чтобы они смирились с этим и перестали притворяться счастливой семьей. Ты забываешь, бабуля, что я раньше жила в несчастливой семье. Совершенно ужасно быть единственным ребенком между двумя людьми, которые лгут тебе, потому что думают, что так лучше.
Я часто вспоминаю то Рождество – правда! – потому что тогда я впервые поняла, что дети часто бывают правы, но их никто не слушает. Левша всю дорогу, пока вез меня сюда, насвистывал, а ехал он очень медленно, потому что дороги были скользкие из-за гололедицы, и когда мы были уже не так далеко от Винтерфолда, стало темно. Мы подумали, что дело к ночи, а на самом деле это была снежная туча. Мы пели «Jingle Bells», «Blue Christmas» и «Let It Snow» – у Левши была с собой кассета «Крысиной стаи»[105] с новогодними песнями. Левша подражал Дину Мартину – как всегда ужасно, – и мы жалели о том, что тебя нет в машине и ты с нами не поешь, потому что ты всегда знала слова и любила петь. Забавно. Ты любишь петь, и мой папа любит, и Левша. И Флоренс. Вы все поете, все время.
Когда мы подъезжали, ты услышала шум машины и стояла в дверях, и я помню это Рождество лучше всех других именно из-за этого момента. На тебе был рождественский фартук – с ягодками, и ты украсила дверь ветками падуба и плющом. Блестящие листья сверкали в лучах фонаря над крыльцом. К этому моменту кто-то будто расстегнул облака, и снег посыпался, словно перья из подушки. Мы выскочили из машины и побежали к тебе, и я до сих пор помню, как пахло в тот день в доме – этот прекрасный сосновый аромат, и запах дыма, специй и рождественских елок, земли, снега, мороза… Все это смешалось, когда я обняла тебя.
А ты сказала: «Как я рада, что путешественники вернулись».
Вернулись – как будто мы куда-то уходили.
Мы смотрели из окна, как ложится на долину снег, словно белая пелена на серые деревья. Когда стемнело, появились мама с папой, а ты всегда знала, как развеселить и приободрить маму. Ты налила ей ромашкового чая, расспросила о ее родителях, и мы все угостились твоей медовой коврижкой, а потом украсили елку. Отвечали за украшения мы с Кэт, но вы с Левшой то и дело все передвигали и вешали на елки какие-то странные штуки, когда мы не смотрели, а потом мы бились в истерике от смеха. Это мог быть пакетик бумажных платочков, или носок Кэт, или твои очки для чтения, да много еще что. В ту ночь мы с Кэт придумали пьесу в сопровождении песни «She’s Electric» группы «Oasis». Пьеса получилась такая дурацкая… Мы понимали, что никому ее не покажем. А потом мы до трех часов утра смотрели «Роман с камнем»[106] на новеньком телевизоре с видеоплеером. Мне очень понравился «Роман с камнем», потому что Кэтлин Тернер играет там настоящую писательницу. У нее скучная жизнь, и сама она выглядит так себе – до тех пор, пока не начинаются чудесные приключения. Тогда у нее и волосы становятся гуще, и румяна ей к лицу, и покрой шелковых блузок.
105
«Крысиная стая» (
106
«Роман с камнем» (англ.