Вероника резко откинулась на спинку стула – как будто кто-то ударил ее. Потом они долго молчали.
Кэт не ушла от Оливье ни в тот день, ни на той неделе, но произнесенные слова будто начали материализоваться. Взгляд Вероники – изумление, жалость, едва заметное отвращение… Примерно так могла Кэт описать реакцию подруги, которая стала для нее чем-то наподобие звонка будильника.
Когда все было кончено, Кэт смогла увидеть, как сильно ей повезло. Она ушла от Оливье раньше, чем он успел еще глубже затянуть ее в трясину. Столько воды утекло под мостом – и не под одним мостом, что теперь она никак не могла позвонить бабушке и все объяснить. Бабушке – которая так гордилась Кэт, которая вырастила ее, чтобы она стала собой, а не такой, как ее мать.
В последний раз Кэт виделась с Мартой перед Рождеством год назад, когда та приезжала за рождественскими покупками и «чтобы повидаться с тобой, милая, потому что у меня такое чувство, будто я ничего не знаю про твою жизнь».
Они встретились на площади Абесс и ели утиные ножки конфи[56] в бистро с темно-красными стенами. Все было совсем не так, как раньше. Очень многого Кэт теперь не могла рассказать бабушке. С ней произошло нечто очень значительное, и в процессе этого она была вынуждена всех от себя отсечь, чтобы справиться со случившимся.
О себе Кэт старалась говорить как можно меньше. После бистро они уныло ходили по магазинам, а потом Марте вдруг пришла пора отправиться на вокзал, и она уехала. Однако перед этим она долго держала Кэт за руку своей рукой, затянутой в перчатку, и прошептала ей на ухо: «Мы всегда рядом, когда понадобимся тебе, милая».
В тот момент желание выговориться чуть было не взяло верх. Кэт мучительно хотелось поплакать на плече у бабушки, рассказать ей об Оливье, о Люке, о мадам Пулен, о том, что у нее ничего не осталось и порой нет денег на ланч, а иногда она незаметно крадет в бистро хлеб. Теперь она все делала неправильно и не могла просто взять и изменить что-то одно. Заново нужно было начать все, чтобы иметь хоть какую-то надежду распутать нити в клубке собственной жизни.
Но в эту роковую секунду Марта отвела взгляд и посмотрела на часы.
– Мне пора, милая. У тебя точно все хорошо? Скажи! Ты же мне всегда все говоришь, правда?
– Да, да. – Кэт поцеловала бабушку еще раз и увидела, как гаснет в конце туннеля крошечный лучик света. – Пожалуйста, не волнуйся за меня. Разве можно быть несчастной, живя здесь?
Быстро летящие по небу декабрьские тучи, мерцающие золотистые огоньки рождественских гирлянд в сгущающихся сумерках, величественные башни Нотр-Дама, гудок прогулочного парохода внизу, когда Кэт провожала взглядом Марту, спешившую к метро… Она повернула к дому, вновь оставшись одна. Слишком много времени прошло, слишком многое изменилось. Она никогда не сможет вернуться. Такова ее жизнь – сама она ее выбрала или нет.
На следующий день, ближе к вечеру, Кэт вошла в бар «Георг», рядом с улицей Шаронн. Несмотря на нежелание сюда возвращаться, ей нравился одиннадцатый округ. Здесь жили настоящие парижане, семьи – и это напоминало ей о более счастливых временах в ее жизни.
Кэт помахала рукой Дидье, хозяину бара, и села на табурет у стойки.
– Ça va, Catherine?[57] – Дидье протирал кофейные чашки. Он не выразил никакого удивления, увидев Кэт по прошествии трех лет. – Un café?[58]
– Non, merci[59], – ответила Кэт по-французски. – Дидье, я вчера получила мейл от Оливье. Он написал, что у тебя конверт для меня.
Дидье кивнул:
– Да.
И продолжил полировать кофейные чашки.
– Ну так… могу я его получить? – спросила Кэт.
– Он в большой печали, Катрин, – сказал Дидье. – Ты была слишком холодна.
Кэт медленно зажмурилась.
– Ага, – произнесла она и кивнула, представив себе, что сворачивается в крошечный шарик, как мокрица, – чтобы ее нельзя было ни увидеть, ни ранить. «Думай только о том, что ты должна сделать».
Дидье запустил руку под холодную мраморную крышку стойки и вытащил квадратный конверт из коричневой бумаги. Конверт был пухлый.
Кэт недоуменно посмотрела на него.
– Мне? – спросила она, заранее зная ответ.
Ее имя было написано на конверте слишком знакомым почерком.
– Да.
– Значит, ты с ним виделся? – спросила Кэт.
– Я ездил в Марсель на джазовый фестиваль. Он спросил, не помогу ли я. Ну, и я с радостью согласился.
Дидье придвинул конверт к Кэт.
Кэт не знала, стоит ли открывать конверт при Дидье. И хотя руки у нее дрожали от нетерпения, она встала, взяла конверт и помахала им на прощанье.
– Merci, Didier. Au revoir[60].
56
Утиное конфи́ (также