Марта вышла из себя, когда после начала школьных каникул застала Кэт и Люси за тем, что они изготавливали платьица для кукол из лоскутов платьев Дейзи, скрепляя их между собой с помощью здоровенного степлера. Никогда раньше Кэт не видела свою бабушку такой сердитой. Морщины на красивом нежном лице Марты превратились в гримасу гнева, краешки ноздрей покраснели, тонкие брови выгнулись дугами. Она даже зубы оскалила и стала похожей на рассвирепевшую кошку.
– Это комната Дейзи! Она оставила эти платья для тебя, Кэт! Когда уезжала. Ты помнишь?
– Как я могу помнить? Мне был всего один месяц.
– Не дерзи!
Кэт была почти уверена, что бабушка даст ей пощечину.
– Она сказала, чтобы их никому не отдавали, и уж точно она не хотела, чтобы ты их испортила. Как… как ты могла? – Марта взяла в руки бесформенные лоскуты, и они, выскользнув из ее пальцев, упали на пол. – Только это, только это она подарила тебе! Она хотела, чтобы эти платья были твоими, а ты их уничтожила. Я не могу… нет, не могу…
В ее глазах набрякли прозрачные лужицы слез. Она отвернулась и вышла.
Кэт было велено до утра не выходить из своей комнаты, а Люси положили спать на полу в комнате отца. Цветастые длинные платья от Лоры Эшли, какие могла бы носить средневековая принцесса, и скромное фиолетовое бархатное, и белое кружевное для конфирмации, и шелковые сарафаны с принтом – все, что было порезано на мелкие кусочки, куда-то унесли, и больше Кэт никогда не видела этих покалеченных вещей. Каникулы потянулись своим чередом, завертелась непрерывная карусель глупых голосов, смешных танцев, спрятанных сокровищ и песенок. Но все уже было не так, как раньше. После несчастья с испорченными платьями Кэт никогда не говорила с бабушкой о своей матери.
– Если по-честному, – сказала Люси, нарушив молчание, – там все довольно странно. И приглашение – только часть этих странностей.
От страха у Кэт противно засосало под ложечкой.
– Вот и мне показалось, что приглашение как-то необычно написано.
– Похоже, бабушка решила что-то всем нам сообщить…
– У нее все хорошо?
– Думаю, да. В смысле ей вот-вот исполнится восемьдесят. – Люси шумно вдохнула. – Левша немного сдал.
– Правда? Откуда ты знаешь? Что с ним? Что он…
Слова, что называется, умерли во рту у Кэт. Поезжай домой, сама все увидишь.
– Дело не в нем.
– А в ком? – спросила Кэт.
Она не могла понять, на что намекает кузина, но почувствовала страх. Люси для нее была чем-то наподобие ворот в Винтерфолд, в мир, который Кэт пришлось для себя закрыть.
Люси вновь шумно и хрипло вдохнула.
– Ох, даже не знаю… Чем больше я думаю обо всем этом… Может, не стоит говорить.
– Слушай, Люс, – промолвила Кэт. – Если не хочешь – не говори.
– Это касается моего отца. Его и Карен. Я волнуюсь за него. Вернее, за нее.
– То есть?
– Что-то происходит. – Люси поцокала языком. – Полагаю… В последний раз, когда я была там, я слышала, как она разговаривала с кем-то по телефону. Я уверена: у нее роман.
– О нет, Люс! – Кэт поставила на столик бокал с вином. – Правда? Разве она не могла разговаривать с твоим отцом?
– Папа был в ванной. И распевал что-то из «Гондольеров»[64]. Я точно знаю, она говорила не с ним. Это было… понятно. – Голос Люси зазвучал отстраненно. – Причем с таким волнением… Она была счастлива. Я давным-давно не слышала у нее такого радостного голоса. О, бедный мой папа. Я так и знала, что она его огорчит! – сердито выплюнула Люси. – Черт побери, стоило ее лишь увидеть…
– А мне Карен нравилась, – сказала Кэт. – Может быть, ты что-то неправильно поняла? Ты не догадываешься с кем?