Ахмед Сидки эль-Деджани, один из пятнадцати членов исполкома ООП, объясняет:
"Мы в ООП проводим четкое разделение между "Палестинской хартией" и конкретными политическими программами. Хартия указывает на неизменную цель нашей политики, а конкретные политические программы определяют средства, которые могут быть использованы для ее поэтапной реализации"[400].
Рафик Натше резюмирует:
"Палестинская хартия" является основой политической и военной деятельности ООП. Наша сегодняшняя политическая тактика основывается на Поэтапном плане… Перед нами стоит задача привести конкретные политические решения нашей организации в гармоническое соответствие с "Палестинской хартией" и Поэтапным планом"[401].
ООП даже не помышляет об отказе от ядовитой ненависти муфтия, о завершении тридцатилетней кампании террора, о расставании со сладостной мечтой о последней войне, которая положит конец существованию Израиля. Напротив, лидеры ООП делают все возможное для того, чтобы ненависть жила в сердцах, террор продолжался, а война на уничтожение Израиля – приблизилась. Поэтапный план позволил им добиться небывалой консолидации в рядах ООП, и теперь даже самые яростные фанатики могут оправдать свои частичные достижения тем, что они являются подготовительной стадией той грядущей тотальной войны, для разжигания которой будет использовано суверенное палестинское государство. И их не смущает то, что это государство будет обладать поначалу куцыми границами. Однако будущая война, которую ООП намерена развязать с помощью своего государства – это отнюдь не единственная опасность, угрожающая Израилю со стороны палестинской организации.
“Право на возвращение”
В списке основных требований ООП на почетном месте значится "право на возвращение", то есть "право" арабских беженцев 1948 года вернуться в покинутые ими районы. Пестование нелепой надежды на возвращение в сердцах поколений, сменяющих друг друга в лагерях беженцев, является одним из самых циничных и коварных деяний ООП. Лидеры этой организации делали и делают все возможное для того, чтобы обитатели лагерей беженцев считали виновником своего бедственного положения Израиль, а не арабские страны, отказавшиеся абсорбировать их на своей территории. Сохранение лагерей беженцев служит одной-единственной цели: предотвратить заживание раны 1948 года. Со временем многие беженцы покинули лагеря и смешались с окружающим арабским населением тех стран, в которых они оказались, но еще большая их часть была вынуждена оставаться в лагерях под давлением ООП и арабских правительств. Беженцев учили тому, что единственный способ вырваться из лагерей это возвращение в Яффо и Хайфу. Тем самым ООП обеспечивала себе достаточный потенциал рекрутов для мобилизации в террористические отряды.
И если после 1967 года имели место искренние попытки решить проблему палестинских беженцев, то они были предприняты Израилем, а не арабскими странами. В рамках многолетнего плана развития правительство Израиля пыталось расформировать некоторые ветхие лагеря в секторе Газы с тем, чтобы расселить их обитателей в новых квартирах. Израиль финансировал строительство жилья для 11.000 семей беженцев[402], однако ООП торпедировала реализацию этой программы: ведь человек, живущий в собственном доме, уже не беженец, и его не так просто втянуть в террористическую деятельность. Шантаж со стороны ООП был столь силен, что израильские силы безопасности были вынуждены обеспечить специальную охрану тем семьям, которые переселились в новые квартиры.
Примерно через год после начала интифады мне довелось самым непосредственным образом убедиться в действенности стратегии ООП, нацеленной на "замораживание" проблемы беженцев в ее изначальном состоянии. Вскоре после того, как массовые волнения утихли, я посетил расположенный в секторе Газы лагерь беженцев Джебалие. Отделившись от группы сопровождавших меня военных, я ходил по переулкам лагеря со своим переводчиком. Возле бетонного строения мы увидели сидящего старика, и я завязал с ним беседу.
– Откуда вы родом? – спросил я его.
– Из Мадждаля, – ответил он.
Мадждаль – арабское название Ашкелона. Мой собеседник был беженцем из этого приморского города. Заинтересовавшись, я продолжил расспросы:
– А откуда ваши дети?
– Из Мадждаля.
Что ж, мой собеседник был человеком преклонных лет, и его дети вполне могли быть моими сверстниками. Однако что-то заставило меня продолжить: