Именно это последнее стало основой послеевангельского христианства. Утверждается, что половая жизнь в целом греховна[637]; католикам она разрешается только в социально оформленном браке и только ради деторождения. Брак как установленное таинство, а не простое благословение супружества, — явление в христианстве позднее (возникает примерно в XII в.), а религиозная церемония бракосочетания для тех, кто не желал более считаться пребывающим в конкубинате, установлена еще позже, на Тридентском соборе (1563)[638]. Эта запоздалая сакрификация имела все же скорее светские, чем духовные цели. Вследствие того, что повсюду господствовала идея "противоестественности" и греховности секса, допускаемого лишь как способ продолжения рода, брак оставался в уничижительной, по Апостолу Павлу, ситуации меньшего зла, "remedium infirnitatis concupiscential" для тех мужчин и женщин, которые подчинены закону плоти и не могут выдержать целибата[639]. Каноническая идея о том, что в браке сообщается "благодать, необходимая для того, чтобы законным образом придать естественной любви нерасторжимый характер, которым она без нее не обладает", оказалась в конце концов юридической надстройкой. Речь не шла о том, чтобы узаконить или благословить какие-либо глубокие, преображающие, сакральные изменения опыта жизни в поле, осуждаемые теологической моралью в принципе, но, напротив, о том, что всякое стремление предаться любви без чистого намерения продолжения рода выпадает из правил, предписанных "целомудренному союзу". Но мы уже показывали, что эрос и инстинкт продолжения рода вовсе не одно и то же; кроме того, в католическом обществе даже само деторождение оказывалось лишенным той сакральной мощи, которую развивали в древней семье родовые и сословные культы. На практике, христианско-католическая точка зрения привела не к освящению половой жизни, но к ее отторжению и "упрощению"; это и есть реальное следствие указанной "гибридности" — сделать общим для всех людей и для обыденной жизни то отрешение от нее, которое на самом деле есть лишь один из описанных выше способов аскетической трансформации (а не пуританского подавления) половой энергии. Результатом оказалось доминирование социальных аспектов христианских предписаний, ведущее к лицемерию и внешнему обузданию человека, аспектов, лишенных для нашего исследования всякого интереса[640].
637
Идея о том, что существует какая-либо связь между половым обменом и первородным грехом, никак не основана собственно на текстах: в Книге Бытия рассказывается о том, что Адам и Ева были одной плотью, результатом же греха как такового, стал их стыд перед своей наготой. Впрочем, католичество, а за ним и протестантство также утверждают, что возникновение полового влечения было не причиной, а следствием первородного греха.
638
Это не совсем точно. Таинство брака признано Вселенской Церковью как одно из таинств до отделения Западной Церкви и само по себе не имеет никакого отношения к социально-государственным институтам. Православный обряд брака — венчание — подчеркивает как раз онтологическую, мистическую сторону образа супругов. Иное дело, что историческая действительность и на Востоке наложила на восприятие брака юридико-моралистические черты (
639
640
В восточно-православной традиции целью брака, как и монашеской аскезы, считается прежде всего путь человека к обóживанию, "стяжанию Духа Святаго". Преп. Серафим Саровский говорил: "И девство славно, и брак благословен". Собственно деторождение целью брака не является, при, разумеется, безусловном запрещении всех видов детоубийства. Кстати, в Православном мире до сих пор остались "сакрально-мощные" многодетные священнические семьи и даже кланы. Подобная перспектива, лишенная юридизма, но и не поощряющая человеческого своеволия, указывает прежде всего на промыслительное попечение Бога о каждой человеческой судьбе. Это глубинное экзистенциальное измерение христианства утрачено западной традицией (точнее, анти-традицией). Впрочем, и на Востоке огосударствление и политизация церковной жизни способны привести как к неправославной вседозволенности, так и к неправославному морализму (