— Постоять! Я те дам — постоять! Там люди гибнут, а он — постоять!
Держа шапку в руке, Перхуша подошел к доктору:
— Барин, не надо.
— Я тебе покажу — постоять… — бормотал доктор, срывая заиндевевшие петли рогожи с карабинов.
Он вдруг понял, что Перхуша, этот бесцельный, никуда не стремящийся человечек, с его разболтанной неторопливостью, с извечной мужицкой надеждой на авось и есть то, что препятствует пути доктора, его прямому движению к цели.
«Трухлявый мудак!» — зло подумал о нем доктор.
Сорвав рогожу наполовину, он откинул ее.
Лошадки, облитые луной, стояли, словно фарфоровые, уставившись на доктора.
— А ну-ка — па-а-шли! — замахнулся кнутиком доктор, но Перхуша схватил его руку:
— Барин…
— Да ты что? — доктор рывком освободил руку. — Ты что? Ты — саботировать?
— Барин… — Перхуша протиснулся между доктором и самокатом. — Не бейте их.
— Да я тебя… под суд отдам, подлец!
— Барин, не трожьте, они не битыя у меня…
— А ну — отойди!
— Не отойду, барин.
— Отойди прочь, мудак!
— Не отойду.
Доктор отшвырнул кнутик, размахнулся и хрястнул Перхушу кулаком в лицо. Перхуша бессильно повалился на снег.
— Меня бейте, а их — не дам! — почти выкрикнул он таким сдавленным и отчаянным голосом, что доктор замер с поднятым для нового удара кулаком.
«Что это я?» — удивился своей ярости доктор и отступил назад.
Перхуша заворочался в снегу, сел, привалившись к самокату, поднял шапку. И стал молча нахлобучивать ее. Птичье лицо его, как показалось доктору, все так же улыбалось. Надев шапку, Перхуша так и остался сидеть.
Удивительно, что лошадки по-прежнему молчали.
Доктор тяжело вздохнул, отошел, достал папиросы и закурил.
Совсем вдалеке завыл волк.
«Глупо как… — подумал доктор. — Вышел из себя. Почему? Все же вроде обошлось, и метель улеглась. Но он не хочет ехать… Бред какой-то!»
Он вспомнил, что последний раз бил человека по лицу у себя в Репишной, когда вязали трех парней, наевшихся мухоморов. Одного ему пришлось дважды ударить.
«И вот опять угораздило…» — с досадой подумал доктор и бросил недокуренную папиросу.
Подошел к Перхуше, присел. Положил ему руку на плечо:
— Козьма, ты… не серчай.
— А чего… — усмехнулся Перхуша.
Доктор заметил, что из разбитой губы у того идет кровь. Он вытащил свой носовой платок, приложил к Перхушиному рту.
— Да ладно, барин… — Перхуша отвел его руку, сплюнул.
Доктор подхватил его под руку, стал приподнимать:
— А ну, давай.
Перхуша приподнялся, встал, опираясь спиной на самокат. Приложил к губе рукавицу.
— Не серчай, — хлопнул его по плечу доктор. — Устал я просто.
Перхуша усмехнулся.
— Ехать надо, — качнул его легкое тело доктор.
— Ясное дело.
— Ну, что мы тут стоять будем? Поехали.
— Не пойдут они, барин. Оторопь сойти должна.
Доктор хотел было сказать что-то резкое, весомое, но передумал, в сердцах махнул рукой и отошел. Перхуша постоял, сплевывая и трогая губу рукавицей, потом накрыл лошадей, пристегнул рогожу.
— Им часок постоять, очухаться. А там и покатим.
— Делай, как знаешь.
Доктор сел на свое место, запахнулся полостью и съежился, выставив из-под малахая один нос с поблескивающим пенсне. Ему вдруг стало как-то зябко и неуютно, и не только от мороза. Оптимизм и бодрость, с которыми он выехал от витаминдеров, улетучились. Доктору стало холодно и противно.
«Блядство какое-то… — думал он, засовывая руки в перчатках в глубокие карманы пихора и нащупывая в правом кармане холодный револьвер. — Наша жизнь — сплошное блядство…»
— Schweinerei!5 — произнес он немецкое слово.
Перхуша подошел, влез на свое место, сел рядом с доктором. В нем не чувствовалось ни горечи, ни обиды. Только верхняя губа припухла и птичий рот его стал еще смешнее.
Так они просидели минут десять. Луна по-прежнему светила на очистившемся небе, ветер как-то стих. Вокруг стояла морозная тишина. Только лошадки осторожно перебирали копытцами в капоре.
— Может, спирту выпить? — спросил вдруг доктор вслух самого себя.
Перхуша только вздохнул в ответ.
— По глоточку? — повернулся доктор к нему.
Перхуша шмыгнул носом:
— Мы не против, барин. Зябко, а как же…
— Зябко, — кивнул доктор, наклонился, открыл свой саквояж, покопался в нем, кряхтя, и вытащил пузатую бутылочку со спиртом.
Вытянул из нее резиновую пробку, вдохнул, поднял руку, глянув сквозь толстое стекло на луну: