Сестра милосердия грустно уставилась своими спокойными глазами в одну точку.
— Потом он богохульствовал. Словно дьявол говорил его устами: он изрыгал проклятия и непристойности… Господи, прости меня и помилуй. — Она перекрестилась. — Это было очень страшно, потому что слова произносила кукла без глаз и рта. От страха я проснулась. Да, да, надо было взять четки и молиться за спасение его души, а я вместо этого пошла в палату и поставила ему градусник. Он лежал без сознания, температура сорок и три десятых, его била лихорадка.
Сейчас у больного всего лишь тридцать восемь и семь. Он бредит, перевязанные руки беспокойно шевелятся на одеяле.
— Вы не знаете, сестра, что он говорит? — спрашивает хирург.
Сестра милосердия отрицательно качает головой и строго поджимает губы.
— Он говорит "йеср", — вмешивается старик с соседней койки. — "йеср" да "йеср".
— "Jes, sir"[6], - догадался хирург. — Стало быть по-английски.
— А еще он говорил "маньяна"[7], - вспомнил старик, "маньяна" или "маняня". — Старик хрипло хихикнул. — "Маньяна, маньяна". Лепечет, как младенец в пеленках.
Старику это слово почему-то казалось очень смешным, он задыхался от смеха, у него хрипело в горле.
Пришлось на него прикрикнуть.
И до сих пор никаких сведений о том, кто же такой пострадавший. Писатель звонит трижды в день:
— Алло, нет ли каких подробностей?
— Нет, ничего не знаем.
— Тогда скажите, в каком он состоянии?..
Но разве по телефону пожмешь плечами — мол, жив пока.
Днем температура продолжает падать, но пациент — хоть его почти не видно из-под бинтов — становится еще желтее; у него началась икота: "То ли печень повреждена, то ли это желтуха", — ломает себе голову хирург и, чтобы внести ясность, приглашает на консультацию известного терапевта. Знаменитость- бодрый, розовый старичок — так и сыплет шутками. При виде почтенной сестры милосердия он от радости чуть ли не обнимает ее.
— Да, да, немало мы с вами поработали, прежде чем вас перевели в хирургическое!
Хирург вполголоса и преимущественно по-латыни излагает ему историю болезни. Терапевт, помаргивая, смотрит сквозь золотые'очки на фигуру, сделанную из бинтов и ваты.
— Не приведи господь, — озабоченно говорит он и присаживается на край койки.
Сестра милосердия молча откидывает одеяло. Терапевт втягивает ноздрями воздух и поднимает глаза.
— Диабет?
— Откуда вы знаете? — ворчит хирург. — Я, конечно, велел сделать анализ мочи… нет ли в ней крови. Оказалось, что есть и сахар. Вы что, определяете по запаху?
— И обычно не ошибаюсь, — кивает терапевт. — Ацетон всегда различишь. Наша ars medica[8] — на пятьдесят процентов интуиция, голубчик.
— Я не полагаюсь на интуицию, — отзывается хирург. — Я только… прямо, с первого взгляда чувствую: вот у этого я не стал бы оперировать… даже мозоль. С ним непременно случится что-нибудь вроде эмболии. А почему — мне и самому не понятно.
Терапевт легонько ощупывает ладонью и пальцами тело человека, который лежит без сознания.
— Я бы охотно его выслушал, — прочувствованно говорит он, — да, пожалуй, не стоит беспокоить, а? — И, сдвинув очки на лоб, осторожно, почти нежно, доктор прикладывает розовое ухо к груди больного.
Тихо так, что слышно, как муха бьется об оконное стекло. Наконец старик поднялся. — Да, сердце у него изношено, пробормотал он. — Оно, милый мой, могло бы многое порассказать. Правая легочная доля не в порядке. Печень увеличена…
— А почему он такой желтый? — вырвалось у хирурга.
— Я и сам хотел бы это знать, — задумчиво отозвался терапевт. — Почему резко падает температура?.. Покажите мне мочу, сестра. — Сиделка молча подала ему сосуд — в нем было несколько капель густой темной жидкости. — Скажите, пожалуйста, — удивленно подняв брови, спрашивает старый врач, как попал к вам этот человек?.. Ах, вы не выяснили, откуда он взялся? У него не было озноба, когда его к вам привезли?
— Да, был, — ответила сестра.
Врач сосчитал про себя до пяти.
— Пять… максимум шесть дней, — пробормотал он. — Это почти невозможно! Мог он долететь сюда… скажем, из Вест-Индии, за пять-шесть дней?
— Едва ли, — усомнился хирург. — Почти исключено. Разве только через Канарские острова…