А потом… о, уже рассвет, в саду прощебетала сонная птичка. Американская студентка осторожно, на цыпочках, подходит к окну и смотрит на балкон.
Да, да, там и сейчас тлеет алый огонек сигары, там неподвижно стоит человек, ухватившись за перила. Девушка вздыхает — она счастлива, а сердцу больно — и долго еще она сидит на краю постели, рассеянно улыбаясь и глядя на свои округлые белые ноги.
XXXII
Я себе не представляю этого иначе. Весь день, как назло, ей не удавалось увидеть Кеттельринга.
Камагуэно утащил его в контору, а потом куда-то обедать. Кеттельринг был рассеян, отвечал невпопад; принципалу пришлось вытягивать из него сведения о делах, a este hombre плел какую-то чепуху и путал Барбуду с Тринидадом. Кубинец не спускал с него испытующих, глубоко запавших глаз и посмеивался, позабыв о боли в печени. Ужинали они опять вдвоем. Камагуэно пожелтел от боли, но и не думает подниматься из-за стола и подливает гостю рому.
Пейте, Кеттельринг, какого черта, да пейте же! Итак, что же с сахаром на Гаити? Но Кеттельрингу сегодня изменила его отличная память, он запинается, молчит…
— Так пейте же, приятель!
Наконец Кеттельринг встает, стараясь прочно стоять на ногах.
— Я выйду в сад, сэр. Голова болит.
Камагуэно удивленно поднимает брови.
— В сад? Как угодно. — И снова широкий жест, будто все здесь принадлежит дорогому гостю. — Между прочим, Кеттельринг, как ваша память?
— Моя память, сэр?
Глаза кубинца суживаются.
— Знаете вы теперь хотя бы, кто вы?
Кеттельринг резко оборачивается.
— По-моему, сэр, я довольно хорошо известен, как… мистер Кеттельринг.
— Это верно, — бормочет кубинец, задумчиво уставясь на свою сигару. — Вот досадно, что вы даже не знаете… ну, скажем… не женаты ли вы, а? — Он с усилием встал и прижал руку к правому боку. — Доброй ночи, мистер Кеттельринг, желаю вам доброй ночи.
Кеттельринг все же покачивался слегка, выходя в сад. Бледная трепещущая девушка ждала его там, кутаясь в шаль. Позади ее, в тени, стояла старуха мексиканка, озабоченно и сочувственно помаргивая.
"Ага, дуэнья", — сообразил Кеттельринг. Все плыло у него перед глазами — длинные тени, розовый водопад цветущих коралит, которые одуряюще благоухали, девушка в шали с длинной бахромой.
Мария взяла его под руку и повела в глубь сада.
— Представьте себе, — сбивчиво и взволнованно заговорила она, — они не хотели отпустить меня сюда. — Американская девушка в ней была оскорблена этим до глубины души, а кубинка в гневе сжимала кулачки. — Я буду вести себя как захочу, запальчиво грозила она, но это была неправда. Во всяком случае, так она не хотела, не собиралась поступать: в тенистой глубине сада шаль соскользнула у нее с плеч, и сама она повисла на шее человека, который зашатался в отчаянии; Мария подняла к нему лицо, ее полуоткрытые губы молили о поцелуе.
— Здесь служанка, сеньорита! — предостерегающе бормочет Кеттельринг, сжимая девушку в объятиях, но Мария лишь качает головой и тянется к нему губами, влажной тенью губ: возьми, выпей! Она оцепенела, глаза у нее закатились, и вдруг она бессильно опустила руки и поникла в его объятиях. Кеттельринг отпускает ее. Едва удержавшись на ногах, девушка закрывает лицо руками, беззащитная, покорная. Он поднимает шаль и накидывает ей на плечи.
— Сейчас вы пойдете домой, Мери. А я… я еще вернусь. Не как Кеттельринг, а как мужчина, который вправе прийти за вами. Вы понимаете меня?
Она стоит, склонив голову.
— Возьмите меня с собой… сразу, сейчас!
Он берет ее за плечи.
— Идите домой. Свидетель бог, насколько мне тяжелее, чем вам.
Она послушалась — лишь бы чувствовать на плече его горячую тяжелую руку.
Из-за кустов выступил высокий пеон.
— Va adentro, сеньорита, — хрипло говорит он. — Pronto[53].
Она оборачивается к Кеттельрингу и смотрит на него сияющими глазами.
— Adios![54] — произносит она тихо и протягивает руку.
— Я вернусь, Мери, — подавленно бормочет este hombre, сжимая ее пальцы.
Девушка вдруг быстро наклоняется и влажными губами целует его руку. Кеттельринг чуть не вскрикивает от ужаса и любви.
— Va, va[55], сеньорита! — хрипит пеон, отходя в сторону.
Мери крепко прижимает руку Кеттельринга к своему сердцу и подставляет ему губы.
— Adios! — шепчет она, целуя его в губы, и по щекам ее бегут слезы.
Старая индианка берет ее за талию.
— Ay, ay, senorita, va a la casa, va a la casa[56].
Мери покорно уходит, словно незрячая, бахрома ее шали волочится по земле.