Ветер встряхнул пыльные стекла окон.
— Да, да, это так. — Хосе поморщился. — Но тут есть и еще кое-что… Давидо.
— Мой дед, вы его имеете в виду? — Дэвид чувствовал, что вопрос висит в воздухе, как сырость в доме. Возвращение прошлого. Призрак, который необходимо изгнать. — Расскажите мне, Хосе. Мой дед… он тоже был коллаборационистом? Сотрудничал с немцами?
— Нет! — Ответ прозвучал почти яростно. — И не думай такого! Твой дед был хорошим человеком. Нет… я имел в виду Мигеля.
— Но в чем дело?
— В моем сыне есть нечто странное и пугающее. Ты должен быть очень осторожен. Иногда я даже думал о том, чтобы самому убить его. Потому что он убивает меня… постоянно. И убьет однажды.
— Почему?
— Так уж он создан. Господом. Мой сын… дурной крови. Так ведь говорят? И все равно я его люблю. Он ведь мой сын. Не забывай, я уже очень стар, мне уже казалось, что у меня никогда не будет детей, но потом молодая Фермина… мы зачали ребенка. Сына. Мы были так счастливы. Ena semea…[47]
Глаза старика вспыхнули, впервые за много дней; но тут же они снова погасли, утонув во тьме.
— Но когда он подрос… мы поняли, что он унаследовал все худшее от каготов. Самое худшее. Но он большой, и сильный, и умный. И у него есть друзья, помощники. Могущественные люди, тебе этого просто не понять. Общество.
— Что за общество?
— Нет. Я не могу сказать. Довольно. Пожалуйста… — Из глаз Хосе градом катились слезы. — Позволь мне скрыть этот последний позор. — Хосе стер с губ масло, оставшееся после мальков. — Я и так уже сказал тебе слишком много. Слишком много, слишком поздно. Если я скажу больше, тебе просто не позволят остаться в живых. Потому что тайна, которую охраняет Мигель, касается не только меня, его и каготов. Все гораздо глубже, Дэвид, и это так ужасно и опасно для всех нас, для всего la humanidad[48]. Тайна, которая убьет тебя, и если не Мигель это сделает, так кто-то другой. Его друзья. Общество. Кто угодно, — старик пристально посмотрел на Дэвида. — Ты понимаешь? Я тебе жизнь спасаю, не рассказывая большего!
Все, что сейчас услышал Дэвид, поставило его в тупик. Это было дико и странно. Он сидел в сумеречной сырости, пытаясь разобраться во всем. Дождь продолжал колотить по крыше. Сквозь окна Мартинес видел туман, изгоняемый из леса ливнем; клубы тумана сползали вниз по склонам, чтобы влиться в быстро мчащиеся воды Адура.
Дэвид предпринял еще одну попытку, задал еще один вопрос. Но Хосе был решительно недоступен. Похоже, с него было более чем довольно.
Тишина. Молчание.
Дэвида охватило сильнейшее разочарование, он ведь хотел спросить еще о многом. О смерти своих родителей. О том, откуда взялись деньги. Было ли это как-то связано с холокостом? Что за тайна могла быть настолько ужасной, что означала собой неминуемую смерть? Но он не собирался задавать все эти вопросы; по крайней мере, прямо сейчас.
Дверь внезапно распахнулась; это была Фермина. Она пылала гневом, она кричала на Хосе, ее браслеты громко звенели, она просто била мужа словами.
Ее яростный монолог произносился на баскском и испанском, но его смысл был понятен; Фермина допытывалась у Хосе, что именно он рассказал Дэвиду. Она обзывала его дураком. Она хотела знать, какие тайны он выдал чужаку.
А потом прямо на глазах у Дэвида молодая жена шагнула вперед и влепила пощечину старому мужу — с невыразимым презрением.
Хосе съежился, но даже не подумал как-то уклониться от удара.
Дэвид был просто парализован этой отвратительной сценой. Он смотрел, онемев и окаменев, как Фермина еще дважды ударила Хосе, а потом схватила мужа за тонкую старую руку и рывком подняла на ноги и потащила из комнаты, как непослушного младенца. Дверь за ними захлопнулась. Заскрипели ступени лестницы.
Оставшись один в самом сердце дома каготов, Дэвид услышал, как где-то наверху хлопнула другая дверь. Все здание содрогнулось в ответ; пропитанная влагой паутина, свисавшая с карнизов над окнами, задрожала, в комнате закружилась пыль…
23
Свет казался каким-то болезненным. Саймон встал и, подойдя к окну, раздвинул занавески. Ему открылась картина относительно спокойного дорожного движения середины утра. Поправив часы на запястье, Куинн проверил время. Было около одиннадцати утра; после долгих ночных мучений он, судя по всему, наконец-то заснул.
Тишина внизу подсказала ему, что Сьюзи и его сын уже ушли. Он, должно быть, проспал все: и как она готовила завтрак и одевала Коннора, и как увезла его в детский сад, прежде чем отправиться на свою смену в госпитале.