Тогда, в грузовике, мы заключили с Брэдом сделку: он не пытается покончить с собой, а мы не требуем смертного приговора. Вместо этого мы пообещали передать его штату на пожизненное заключение, но под нашим неофициальным наблюдением. Тогда, в пылу и ажиотаже, Брэда больше всего волновала перспектива не столько смерти, сколько отсека смертников. А именно этот приговор ему и угрожал – вспомните все эти юные тела в карьере. Когда мы предложили Брэду такое соглашение, для него забрезжил огонек надежды. Этого оказалось достаточно, чтобы к нему вернулось желание жить, именно то, что нам и было нужно. Можно сказать, что Брэд пошел на совершенно особенное досудебное соглашение о признании своей вины, которое могли ему предложить только мы с Лиу. В результате этого тюрьма, в которой до сих пор находится Брэд, практически стала моей собственной.
Мне не приходится уговаривать Лиу помочь мне предаваться излюбленному занятию – терзанию Брэда. Он очень ожесточился, когда его брат Мози пять лет назад совершил третью попытку самоубийства, к счастью, снова неудачную. Иногда я очень беспокоюсь за Лиу. Он ночи напролет работает над делами, в которых мы выступаем консультантами. Но когда я вхожу в их с Сандрой офис и вижу, как она, расположившись в соседнем кресле, рисует карикатуры на его насупленную физиономию, я выключаю всяческое беспокойство. Есть люди, которые принимают все, что подбрасывает им жизнь, и стоически это переносят. Некоторые из этих людей бывают вознаграждены хорошим напарником, который подсаживает их, помогая вскарабкаться на все деревья, на которые им необходимо вскарабкаться, чтобы обнаружить и уничтожить всех своих демонов.
Мы въезжаем на парковку своей личной индианской тюрьмы. Показав удостоверения и пропуска, мы перебрасываемся несколькими фразами со своими друзьями, охраняющими это исправительное заведение, и отправляемся в комнату для посетителей. Я не снимаю свою куртку-сафари, все карманы которой застегнуты на пуговицы и молнии, скрывая мой подарок для Брэда.
Комната для посетителей – это ужасное помещение с бетонными стенами, выкрашенными в мятно-зеленый цвет. Этот светло-зеленый цвет самый дешевый и отвратительный из всех возможных, но бюджет штата ограничен, и власти ничего иного себе позволить не могут. Но меня это вполне устраивает. Мне совершенно не нужно, чтобы власти тратили деньги, которые я отдаю в виде налогов, на уют в этой дыре. Мне кажется, что одна перспектива оказаться со всех сторон окруженным этим тошнотворным цветом – это само по себе достаточно серьезное наказание, способное кого угодно заставить отказаться от любого преступления.
Прямоугольные зарешеченные окна под напряжением расположены в десяти футах от покрытого линолеумом пола. В этой комнате около десяти квадратных столов. Пожилая женщина в черном свитере домашней вязки – я бы дала ей лет шестьдесят с лишним – нервно катает в ладонях салфетку и не отрывает глаз от пола. Она кажется мне очень милой, похожей на одну из бабушек, вяжущих крючком на скамейках парка. Наверное, она ждет свидания с разочаровавшим ее сыном. За другим столом, скрестив на груди руки, сидит другая женщина. Ей чуть за тридцать, но у нее преждевременно состарившийся и окруженный морщинами рот заядлого курильщика. Она выглядит очень жесткой, почти как преступница, и я готова поклясться, что она планирует выдрать у меня все волосы. Перехватив взгляд ее прозрачных голубых глаз, я задаюсь вопросом, как человек, который мог бы быть очень красивым, согласился пожертвовать всем ради какого-то засранца за решеткой. Мне хочется поговорить с ней, спросить, почему она так много курит, спросить, почему человек с такими мудрыми глазами ничего не видит. Но я вовремя останавливаюсь, напомнив себе, что не имею права никого осуждать. У нас у всех полно проблем и демонов, с которыми нам приходится бороться, и не у всех есть, на кого опереться, – напоминаю я себе, повторяя то, что говорила Нана, обучая меня рассматривать ситуации под разными углами.
Приотворяется зарешеченная дверь, и в комнату входят трое мужчин в наручниках. Их сопровождают пятеро охранников, которые тут же располагаются по периметру комнаты, положив руки на кобуру пистолета у пояса.
– О, милый, – всхлипывает женщина в черном свитере и поднимается со стула, чтобы обнять неонациста с татуировкой в виде креста на лице. Когда она поднимает руки, свитер ползет вверх, обнажая флаг конфедератов, вытатуированный у нее на пояснице[22].
– Привет, папа, – говорит женщина с прозрачно-голубыми глазами седоволосому мужчине с точно такими же глазами цвета ледников. Она всхлипывает и повторяет: – Папа, папа, папа, – уткнувшись лицом в его плечо и явно ожидая ответных объятий, которые невозможны, потому что руки папы по-прежнему скованы наручниками у него за спиной.