Другие деревья стояли великолепно прямые. Не то чтобы уж очень ровным строем, но все же ровным: как колонны собора, как собор без кровли, храм под открытым небом, и ласточки облетают ровные прямые колонны, штопают воздух, вышивают узор и пляшут, как пляшут эти русские, но не под музыку – под неслышный стук собственных диких сердец.
Смех затих.
– Придется спасать наши души терпением[18], – снова заговорила миссис Манреза. – Или надо помочь? – она глянула через плечо – с этими стульями?
Кэндиш, горничная и садовник – все тащили стулья – для публики. Публике было нечего делать. Миссис Манреза раздавила зевок. Все молчали. Вперили глаза в пейзаж так, будто что-то вдруг вынырнет из этих полей, чтоб избавить их от невыносимого бремени: сидеть, молчать, всей компанией ничего не делать. Каждый чувствовал, как близко к нему другой, и телом и духом, и все-таки – недостаточно близко. Невозможно, думал каждый порознь, думать и чувствовать порознь, и не вздремнешь. Слишком мы близко друг к другу, и все-таки – недостаточно близко. Это действовало на нервы.
Жара наваливалась. Растаяли облака. Все стало – сплошное солнце. Вид, оголенный солнцем, сплющился, смолк, застыл. Не переступали коровы, кирпичная стена уже не служила укрытием от ветра, выдерживала напор жары. Старый мистер Оливер тяжко вздохнул, дернулась голова, упала рука. Упала в нескольких сантиметрах от собачьей морды, рядом, в траву. И он, рывком, ее опять положил на колено.
Джайлз смотрел. Тесно сжав руками колени, смотрел на плоский простор полей. Пристально смотрел и молчал.
Изабелла себя чувствовала как в тюрьме. Сквозь решетку, затупясь о сонное марево, в нее попадали стрелы любви, ненависти. Но из-за этих чужих тел любовь и ненависть плавятся, мутятся. Всего отчетливей – выпила за завтраком сладкого вина – хотелось пить. «Стакан холодной воды, стакан холодной воды» – стучало в мозгу, и воображенье подсовывало забранную стеклянным сверканьем воду.
Миссис Манреза мечтала свернуться калачиком где-нибудь в уголке – с подушкой, глянцевым журнальчиком, кульком конфет.
Миссис Суизин и Уильям созерцали вид отвлеченно, рассеянно.
Как заманчиво, ах, как заманчиво отдаться на волю пейзажа, отражать его зыбь, и душу пустить по зыби, чтоб контуры расплывались и опрокидывались – вот так, рывком.
Миссис Манреза отдалась волнам, нырнула, пошла ко дну – и всплыла на поверхность – вот так, рывком.
– Упоительный вид! – Она воскликнула, якобы собирая в ладонь папиросный пепел, на самом деле прикрывая проглоченный зевок. И вздохнула, собственную сонливость маскируя под тонкое чувство природы.
Никто ей не ответил. Плоские поля сверкали зелено-желтым, сине-желтым, красно-желтым и снова синим. Повторенье было бессмысленно, скучно, оно угнетало.
– Ну вот, – сказала миссис Суизин тихо, так, будто пришел ее час, будто что-то она обещала, и вот пришла пора исполнить. – Пойдемте, пойдем те, я покажу вам дом.
Она ни к кому в отдельности не обращалась. Но Уильям Додж понял, что это к нему. Она встала рывком, как кукла, которую дернули за веревочку.
– Какая прыть! – Миссис Манреза не то вздохнула, не то зевнула.
А хватит у меня духу тоже пойти? – спрашивала себя Изабелла. Они уходили. Больше всего на свете ей хотелось выпить воды, стакан холодной воды, но желанье увяло под свинцовым прессом хозяйского долга. Она смотрела им вслед – миссис Суизин семенила нетвердо, но бойко; Додж разогнулся и выпрямился, шагая с ней рядом по раскаленным плитам вдоль горячей стены, пока они не ступили под тень дома.
Упал коробок – у Бартоломью. Пальцы разжались, он выронил спички. Он вышел из игры, его лучше было не трогать. Голову уронив на плечо, болтая рукой над собачьей мордой, он спал, он храпел.
Миссис Суизин постояла минуту в прихожей между столиками на золотых львиных лапах.
– А вот это, – она объяснила, – лестница. Теперь мы пойдем наверх.
И пошла наверх, на две ступеньки опережая гостя. Золотой атлас стлался по старым холстам, пока они поднимались.
– Она не из наших предков, – сказала миссис Суизин, поравнявшись с головой дамы на портрете. – Но мы ее оприходовали, потому что знаем ее – ох, уже тысячу лет. Кто она была? – посмотрела на даму. – И кто ее написал? – потрясла головой.
Дама сияла, как на пиру, ее заливало солнце.
– Но мне она больше нравится в лунном свете, – решила миссис Суизин и пошла дальше, наверх.