Старая карга семенит вперед («Миссис Оттер с околицы», – пробормотал кто-то), – садится на ящик и начинает поправлять свои лохмы, качаться из стороны в сторону: вот она вам – старая бабушка у камелька. («Та старуха, которая спасла истинного наследника», – оповестила миссис Уинтроп.)
Была зима и ночь была, —
каркает старуха, —
Хотя, по мне, теперь одно, что лето, что зима.
Ты говоришь про солнца свет?
Не спорю я с тобой.
Но вот сейчас стоит зима И над землей туман.
А бедной Элсбет все одно, что лето, что зима,
Когда у камелька сидит И четки теребит.
Считает. Есть ей, что считать.
Каждая бусина…
Зажимает бусину между большим и указательным пальцами
…Преступленье!
Была зима, и ночь была, и петел не пропел,
Но петел пел, когда ушел,
Тот от меня ушел —
Лица не видно, кровь на нем,
В корзине же – дитя.
– Агу-агу, – лепечет,
Несчастный дуралей!
– Агу-агу-агу?! – Убить его
Никак я не смогла!
За то простит мои грехи
Владычица сердец,
Какие совершала я,
Покуда петел не пропел!
Я на заре пошла к ручью,
Где чайки в вышине,
Где цапля замерши стоит,
Как веха на краю
Трясины…
Кто там?
Трое молодых людей вываливаются на сцену и надвигаются на старуху.
Вы здесь, чтобы меня пытать?
В моих руках так мало крови…
Выпрастывает из-под рубища тощие локотки.
Да охранят меня Святые в Небесах!
Она вопит. Те вопят.
Все вопят хором, и трудно разобрать, о чем речь, в общих чертах.
Ты помнишь, как снесла к реке корзину и укрыла в камышах, тому назад лет двадцать?
Дитя в корзине, старая! —
они вопят.
Ветер воет, выпь кричит, —
отвечает она.
– В моих руках так мало крови, – повторила Айза.
Это единственное, что она поняла. На сцене так все спуталось, глухота старухи, вопли юнцов, невнятица сюжета – ничего не разберешь.
А черт ли в нем, в сюжете? Она поерзала, оглянулась через правое плечо. Сюжет только на то и годен, чтоб вызывать чувства. А чувств есть только два: любовь и ненависть. И стоит ли распутывать сюжет? И может, мисс Ла Троб права, что с маху рубит узел?
Но что там у них? Является Принц.
Карга тут же вцепляется ему в рукав, видит родинку, и, откинувшись в своем кресле, голосит:
Мое дитя! Мое дитя!
Далее – сцена узнаванья. Принц (Алберт Перри) чуть не задушен хилыми старческими руками. Наконец ему удается вырваться.
Смотрите! Вот она! —
кричит он.
Все посмотрели – явилась Сильвия Эдвардс в белом сатине.
Кто это? Айза посмотрела. Песнь соловья? Перл в черной мочке ночи? Любовь сама.
Все руки поднялись, все глаза смотрели.
Привет тебе, прекрасная Каринтия!
Принц взмахивает шляпой. А она ему, поднимая взор:
Любовь моя! Мой повелитель!
– Хватит. Хватит. Хватит, – твердила Айза.
Дальше пошло совсем уж невозможное – словесный хлам, повторы.
Меж тем старуха – и давно пора, хватит уже, – откидывается в кресле, и четки виснут у нее на пальцах.
Смотрите на старушку – старой Элсбет дурно!
Ее окружают.
Умерла!
Она безжизненно откидывается в кресле. Толпа пятится. Мир праху твоему. Покой тебе, которой было все одно, зима ли, лето.
Покой – вот третье чувство. Любовь. Ненависть. Покой. Три чувства – тройной узел, которым завязана наша жизнь.
Тут священник произносит благословенье, с трудом выпрастывая каждый слог из ваты своих усов:
Запутавшиеся в пряже жизни руки Ей разомкните.
Ей размыкают руки.
Не будем помнить боле
О слабости ее.
Зовите ласточку, дрозда, зарянку[26],
И розами они осыпят тело.
Ее осыпают лепестками из корзинок.
Укройте труп. И да почиет с миром.