Труп укрывают.
А вот на вас, —
он обращается к счастливой паре, —
Пусть Небо милостей дождем прольется.
Спешите же, пока закат
Пологом ночи не задернут.
Пусть музыка гремит,
Пусть вольный воздух Неба
Покоем дышит!
Идите танцевать!
Взвой граммофона. Герцоги, прелаты, пастухи, паломники, слуги берутся за руки и пускаются в пляс. Местный идиот прыгает, путается у всех под ногами. Взявшись за руки, сталкиваясь лбами, они пляшут вокруг елизаветинского века, олицетворенного могучей миссис Кларк, обладающей лицензией на продажу табака и высящейся на ящике из-под мыла.
Перепутаница, дребедень, дух захватывающее зрелище (для Уильяма): полуголые, нагло размалеванные, в пятнах солнца, в пятнах тени, как они скачут, прыгают, выбрасывают руки, ноги. Он хлопал, пока ладони себе не отбил.
Миссис Манреза хлопала от души. Как-никак – она была королева, а он (Джайлз) – ее рыцарь, ее суровый герой.
– Браво! Браво! – кричала она, и от ее энтузиазма корежило сурового героя. И благородная леди в кресле-каталке, леди, которая, выйдя за местного лорда, растворила в хлипком титуле то имя, которое еще тогда гремело, когда шиповник и куманика росли на месте нынешней церкви, – леди исконная, такая, что своим артритным телом напоминала зверя неведомой, ночной, почти уже вымершей породы, – даже эта леди захлопала в ладоши и захохотала – как спугнутая сойка. – Ха-ха-ха! – хохотала она, тиская ручки кресла артритными пальцами без перчаток.
Мы цветы сбираем, мы венки сплетаем, —
голосят актеры, —
По полям гуляем и венки сплетаем, сплетаем, сплетаем…
Слова чушь, кто что поет – плевать. Кружат, кружат, пьяные от музыки. Потом, по знаку затаившейся за дубом мисс Ла Троб – пресекается танец. Образуется шествие. Великая Элиза нисходит со своей тары. И, подобрав юбки, машистым шагом, в окружении принцев и герцогов, с влюбленной четой, резвящимся идиотом Албертом и похоронными дрогами в хвосте, елизаветинский век удаляется со сцены.
– О, чтоб их черт побрал! – Мисс Ла Троб в бешенстве пнула ногой корень и больно ударилась. Тут провал, тут яма. Перерыв. Настряпав столько дичи[27] в своем обиталище, она согласилась было тут оборвать пьесу; раба публики – сдалась на конюченье миссис Сэндс – насчет чая, насчет обеда, и рубанула по живому. Только заварила чувства – и выливать? А потому она дала сигнал: Филлис! И посреди ковра опять водворилась Филлис.
Дворяне и простолюдины, —
она пропищала, —
К вам, к вам слова мои.
Наш акт окончен.
Мы рассказали
О старой бабушке и двух влюбленных.
И почка лопнула, опал цветок.
Но скоро засияет новый день,
Другого времени мы станем на пороге,
И мы увидим, о, мы увидим,
Да, увидим…
Голос растаял в шуме. Никто не слушал. Зарыв носы в программки, читали «Перерыв». И, прерывая Филлис на полуслове, громкоговоритель ясно возгласил: «Перерыв». На полчаса, будет подан чай. И грянул граммофон:
Поднялся Родерик,
Могучий, смелый воин,
Навстречу злой судьбе,
И воинов отряды…
и т. д., и т. д., и т. д.
Все пришло в движенье. Кто сразу вскочил, кто согнувшись нашаривал трость, сумочку, шляпу. Поднимались, оглядывались, а музыка изменилась. Музыка пела: нас разбросало. Она стонала: нас разбросало. Она жалобилась: нас разбросало, когда пошли, яркими пятнами на траве, через лужайки, по тропкам, нас разбросало.
Миссис Манреза ухватила мотив.
– Смело, без страха, – пнула мешавшийся под ногами шезлонг, – девушки, парни, – оглянулась, но Джайлз к ней стоял спиной, – за мною, за мною… О! Мистер Паркер! И вы туда же? Какой сюрприз! Чаю до смерти хочется!
– Нас разбросало, – бубнила Айза, идя за ней следом. – Все кончено. Волна разбилась. Нас бросила на берег. Всех врозь на дикой гальке. Тройной разрублен узел… а я иду, – она оттолкнула свой стул… человек в сером потерялся в толпе возле падуба, – за этой старой шлюхой, – то есть цветистой и тугой миссис Манреза, – чай пить.
Додж плелся сзади.
– Пойти, – он бормотал себе под нос, – или остаться? Смыться, или идти, идти, идти за разбредающейся толпой?
27
Отсылка к Шекспиру «Где столько дичи мне переварить?» Генрих IV. Акт 3, сц. 1 (пер. Б. Пастернака).