Им оставили кресла. Миссис Сэндс им послала чай. Слишком было бы хлопотно, да и труда не стоило – утверждая принципы демократии, топтаться в толпе у стола.
– Ласточки, – говорила Люси, держа чашку и глядя на птиц. Возбужденные обществом, те перепархивали с балки на балку. Через Африку, через Францию они прилетали, чтобы здесь угнездиться. Год за годом они прилетали. Когда еще не было здесь никакого канала, когда земля, на которую поставили виндзорские кресла, вся клубилась рододендронами и колибри дрожали над багровыми жерлами, как утром она читала в «Очерках истории», и тогда они прилетали… Но Барт вдруг поднялся с кресла.
Миссис Манреза ни за что не хотела садиться.
– Сидите-сидите, – и прижала его плечо. – А я на корточках посижу. – И села на корточки. Суровый герой верно остался стоять подле. – Ну и как вам пьеса? – спросила она.
Бартоломью посмотрел на сына. Сын молчал.
– А вам, миссис Суизин? – наседала миссис Манреза на старую даму.
Люси что-то бормотала, глядя на ласточек.
– А я-то думала, вы мне скажете, – не сдавалась миссис Манреза. – Это старинная пьеса? Или современная?
Никто не отвечал.
– Смотрите! – вскрикнула Люси.
– Птицы? – Миссис Манреза вскинула взор.
Ласточка держала в клюве соломинку, и соломинка выпала.
Люси захлопала в ладоши. А Джайлз двинулся прочь. Ей бы все смеяться, над ним потешаться, тетке.
– Идем? – сказал Бартоломью. – Пора на второй акт?
Он тяжко высвободился из кресла. Даже не глянув на миссис Манрезу и на Люси, потащился к выходу.
– «Ласточка, милая моя сестрица»[28], – пробубнил, нашаривая сигару, идя вслед за сыном.
Миссис Манреза клокотала. И зачем на полу уселась как дура? Или чары уже не те? Ушли, ушли оба. Но, как женщина предприимчивая, она не собиралась, раз мужчины ее бросили, терпеть пыточную скуку с этой бла-ародной старушенцией. И она встала и подняла руки к волосам, будто ей – ну срочно понадобилось бежать, притом что бежать никуда не требовалось, а причесочка была – волосок к волоску. Коббет из своего угла наблюдал эти штуки. Он на Востоке насмотрелся на натуру человеческую. На Западе – все то же самое. То ли дело цветы — гвоздика, цинния, герань. Он глянул на часы, прикинул время до семи, до поливки, и продолжал наблюдать штуки бабы, которая ведь как миленькая потащится за мужчиной к столу, – все они одним миром мазаны, что на Востоке, что на Западе.
Стоя у стола между Айзой и миссис Паркер, Уильям смотрел, как подходит суровый герой. Собой прекрасен, могуч и властен, поспешает на бой, на бой, на помощь друзьям, друзьям, на погибель врагам – пошлый марш звенел у него в мозгу. И Уильям сжал пальцы на левой руке, изо всех сил, суеверно.
Миссис Паркер, понизив голос, пеняла Айзе за местного идиота.
– Ах, этот идиот! – говорила она. Но Айза, не шевелясь, глядела на мужа. Так и чувствовала, как за ним тащится эта Манреза. Так и слышала выяснение отношений в сумеречной спальне. Ах, не играет роли его неверность, теперь важнее – моя.
– Идиот? – Уильям за нее ответил миссис Паркер. – Но тут традиция,
– Нет, ну правда, – и миссис Паркер поделилась с Джайлзом тем, как из-за идиота – «у нас свое нещечко есть в нашей деревне» – у нее буквально мурашки по коже. – Нет, ну правда, мистер Оливер, мы же слишком для этого цивилизованные люди!
– Мы? – эхом откликнулся Джайлз. – Мы? – и глянул на Уильяма, глянул вскользь. Он не знал, как того зовут, но заметил, что выделывает его левая рука. Просто повезло – можно на кого-то злиться, вместо самого себя. И на эту миссис Паркер. Но не на Айзу, нет – не на жену. Она ни слова ему не сказала. Ни полслова. Даже и не взглянула.
– Нет, ну правда, – миссис Паркер перебегала взглядом с одного лица на другое, – мы же цивилизованные люди?
Тут Джайлз проделал свой маленький трюк – уж Айза-то наизусть его выучила, сжал зубы, набычился, встал в позу: несу на себе все скорби мира, зарабатывая деньги, чтоб жена их могла мотать.
– Нет, – сказала Айза, всем своим видом сказала, откровенней некуда, – не нравишься ты мне, – и посмотрела, не в глаза ему, на туфли ему посмотрела. – Глупый мальчишка с кровью на туфлях.
Джайлз переступал с ноги на ногу. Так кто же тогда ей нравится? Не Додж. Еще не хватало. Но кто? Кто-то, кого я знаю. Кто-то здесь, в Сарае, да, определенно. Кто же? Джайлз озирался.
Тут принесло мистера Стретфилда, духовную особу. С кружками в охапке.
– Душой жму вам руки! – возгласил он, склоняя благолепные седины и осторожно высвобождая посуду.
Миссис Паркер приняла галантность пастыря на свой счет.
28
Первая строка стихотворения