– Мистер Стретфилд! – простонала она. – Делает всю работу! А мы тут болтаем!
– Оранжерею хотите посмотреть? – Айза вдруг повернулась к Уильяму Доджу
Только не сейчас! – чуть не крикнул он. Но пришлось ему идти, оставив Джайлза на приближающуюся Манрезу, которая его полонила.
Тропа была узкая. Айза пошла вперед. Она-то была широкая, всю тропу занимала, и слегка раскачивалась на ходу, и отщипывала там листок, там веточку с изгороди.
– Со мной, со мной, – она бубнила, – под этой сенью стойте тихо, вы, лань с оленем, лось с лосихой. Нет, мчите прочь, я здесь останусь, сама не рада. У той поваленной ограды я травы горькие сорву, листочки липкие сомну…
Отшвырнула метелку ломоноса, которую подобрала на ходу, пнула дверь оранжереи. Додж отстал. Она ждала. Взяла с лавки нож. Так он ее увидел – на фоне стеклянной стены, смоковниц, голубой гортензии, а в руке – нож.
– И молвила она, – бубнила Айза, – клинок блестящий из белой груди извлекая. Рази, клинок! – сказала, и – опять клинок вонзила! Неверный! – Она вскричала. – И нож мне изменил! Сломался. Как сердце мое сломалось, разбилось.
Она иронически усмехалась ему навстречу.
– Хоть бы уж она от меня отвязалась, эта пьеса. – И села на скамью под виноградной лозой. И он сел рядом. Гроздья над ними были зеленые, жалкенькие; листья желтые, беспомощные, как пушок на птичьих лапках.
– Все не отвяжется? – Он спросил. Она кивнула. – Это сын ваш был? – Он сказал. – В Сарае?
– У нее еще и дочь есть, – сказала она. – В колясочке. А вы женаты? – спросила Айза.
По тону ее он понял, что она догадалась. Женщины всегда догадываются. Сразу чуют, что им нечего бояться, не на что надеяться. Сначала им обидно торчать как статуи в оранжерее. Потом входят во вкус. Можно брякать (вот как она сейчас) что в голову взбредет. И дарить ему (вот как она сейчас) цветы.
– Вот вам, вставьте себе в петлицу, мистер… – Она ему подала пахучую веточку герани.
– Просто Уильям, – сказал он, принимая дар и сминая в пальцах шерстистый листик.
– А я – Айза, – ответила она.
И они стали болтать, будто всю жизнь знакомы; и это странно, она сказала (они всегда говорят), – учитывая, что она всего час назад с ним познакомилась. Но ведь они заговорщики, правда, искатели потаенных лиц? После этого признанья она помолчала, потом стала удивляться (они всегда удивляются), почему им так легко и просто друг с другом.
И предположила:
– Потому, наверно, что мы никогда раньше не встречались и больше никогда не увидимся.
– Смерть может вдруг смешать все карты, – сказал он. – Ни вперед, ни назад ходу нет, – он думал про старушку, которая ему дом показывала, – что им, что нам.
Будущее наползало тенью на убегающий миг, как вот лист пропитало солнце, высветив плетево жилок, не сопряженных в узор.
Дверь они оставили открытой, и теперь в нее залетали ноты. До-ре-ми-фа-соль, до-ре-ми-фа-соль, до-ре-ми-фа-соль – кто-то твердил гаммы. Потом отдельные звуки сложились в слово «трон». Оно сошлось с другими словами. Мелодия была простенькая – как детская песенка.
Где король? На троне
Пишет манифест.
Королева в спальне
Хлеб с вареньем ест.[29]
Они слушали. Второй голос, третий голос напевал что-то простенькое. И, сидя в оранжерее, на скамье, в виноградной тени, они слушали, как мисс Ла Троб, или кто там еще, твердит гаммы.
Он так и не нашел сына. Потерял в толпе. А потому старый Бартоломью ушел из Сарая и пошел к себе, держа сигару и бубня:
Ласточка, милая моя сестрица,
Как твое сердце с весной мирится?[30]
– А как мое сердце может с весною мириться? – спросил он вслух, останавливаясь перед книжным шкафом. Книги – сокровища бессмертных умов, сбереженные для потомства[31]. Поэты – законодатели рода человеческого[32]. Кто спорит. Но Джайлз несчастлив. «Как мое сердце, как мое сердце», – повторил он, пыхнув сигарой. – «Что благородней духом? Покоряться пращам и стрелам яростной судьбы…» – подбочась, стоял перед своим сельским джентльменским набором. Гарибальди, Веллингтон, Летописи ирригационного общества и Гибберт – о лошадиных болезнях. Человеческий разум собрал неплохой урожай, но на черта, на черта, зачем мне это все – когда мой сын…
– Зачем, зачем, – он рухнул в кресло, бубня: – Зачем, зачем… И как твое сердце с весной мирится?
Процокавший за ним коготками пес плюхнулся на пол в ногах у хозяина. Ходят бока, длинный нос уткнут в лапы, в одной ноздре капля пены, – добрый дух и защитник, Зораб.