Дверь дрогнула на блоке, осталась приотворенной. Такая у Люси манера входить – будто она не знает, что ее ожидает в комнате. Ах! Скажите пожалуйста! Барт! И Зораб! Можно подумать – первый раз в жизни их увидела. Или у нее тела нет вовсе? Воздушным шаром паря в облаках, ее разум время от времени с испугом ударяется оземь. Нет в ней этого веса, какой, скажем, Джайлза гнетет к земле.
Села на краешек стула, как птичка на телеграфный провод присаживается – перед дорожкой в Африку.
– Ласточка, милая моя сестрица… – промурлыкал он.
Из сада – в распахнутое окно – долетали чьи-то скучные гаммы. До-ре-ми, до-ре-ми. Потом отдельные звуки сложились в слово «стая». Потом во фразу. Простенькую мелодию подхватил голос.
Лают собаки!
В город во мраке
Идет попрошаек стая —
Кто в рваной одежде,
Кто в драной рогожке,
Кто в бархате и горностае.[33]
Потом песенка потянулась, растянулась, стала вальсом. И они слушали, они смотрели – в окно – а деревья раскачивались, и плясали птицы, будто кто-то, оторвав от частных забот, от личных дел, им велел пособить музыке.
Огонь любви горит высокой,
Над темною рощею горит,
Горит высокой он и ясный,
Как в небе ясная звезда…
Старый Бартоломью отбивал такт пальцем у себя на коленке.
Покинь свой терем, моя отрада,
Я жду тебя, я жду тебя…
Он насмешливо поглядывал на Люси, сидевшую на краешке стула. Интересно, и как ей детей удалось родить?
Все пляшут, все танцуют,
Кузнечик, стрекоза…
Она, наверно, думает, что Бог есть покой, думал Бартоломью. Бог есть любовь. Потому что она – из объединителей, я – разъединитель.
Потом мелодия, топчась на месте, сделалась приторной, пресной, плешь в голове проела назойливым этим призывом к вечной любви. Что ли – он не силен в музыкальных терминах – перешла в минорный ключ?
Пляски, песни, щебет, грай,
Светлый, ясный месяц май,
Года светлое начало,
Все пройдет, как не бывало.
Он отстукивал такт пальцем по колену.
Травы скосят,
Хлеб сожнут,
Всё пройдет, и все пройдут.
И зима настанет,
Реки лед затянет,
А дрова в камине
Выгорят дотла,
Зола, зола, зола —
И жара нет в полене.
Он вытряхнул пепел из трубки, поднялся.
– Надо так надо, – сказала Люси, будто он вслух сказал: «Пора идти».
Зрители стекались. На зов музыки. Снова спешили по тропам, по лугам, напрямки. Миссис Манреза возглавляла процессию в сопровождении Джайлза. Тугими круглыми складками реял шарф вокруг ее плеч. Поднялся ветер. Она шла под гром граммофона, легким, плывущим шагом, как богиня с рогом изобилия, наполненным до краев. Бартоломью шел следом, благословляя свойство человеческой плоти делать наш мир плодоносным. Джайлз останется на орбите, покуда она ему заменяет закон тяготения. Даже зеленую ряску его собственного старого сердца она сумела расколыхать, лужу, где захоронены старые кости, и стрекозы звенят и дрожит трава, когда миссис Манреза плывет через луг под гром граммофона.
Хрустел под ногами гравий. Трещали голоса. А другой голос, внутренний голос увещевал: зачем отрицать, что эта бравая музыка, летящая из-за кустов, задевает в нас тайные, сладкие струны? «Только проснешься, – думали некоторые, – день на тебя обрушивается кувалдой». «На службе, – думали некоторые, – ты человек подневольный. Туда-сюда, туда-сюда – гоняет звонок. Дзинь-дзинь-дзинь – дребезжит телефон. Вперед! Служить! – служба есть служба. Изволь подчиняться идиотским приказам начальства всю жизнь напролет. Слушаться. Исполнять. Покоряться. Работать, работать, работать, выслуживаться, стараться, толкаться, лезть вон из кожи, отрабатывать жалованье, чтобы тратить – сейчас же? О господи, нет. И здесь? Нет, но где-то, позже когда-нибудь. Когда рак свистнет. Когда уши заложит, иссохнет сердце».
Коббет из Коббс-корнер нагнулся – цветок разглядеть – но толпа на него напирала сзади.
Вот я слышу музыку, думал каждый. Музыка будоражит. Музыка дает откопать зарытое, склеить разбитое. Прочищает глаза и уши. Ты только погляди на цветы, как они сияют лиловым и белым, отливают серебряным. А деревья – всеми листочками сразу, ах, как же они нас листают, тасуют, сдают – каждого – всем, и заклинают слететься, как грачи и стрижи, и толпиться, тесниться, лепиться, болтать, веселиться, пока рыжие коровы переступают по лугу, а черные коровы стоят себе тихо.