И ставим точку мы на том.
И вот к концу подходит пьеса.
Прибавим лишь мораль для веса:
Амур порой хитер бывает —
Он в ногу стрелы посылает.
И, право слово, поделом.
А девы пусть поют псалом,
Им, бедным, вечно петь придется:
«Была бы воля, путь найдется».
Присев в реверансе, леди Г.К. удалилась.
Действие кончилось. Разум снизошел со своего пьедестала. Подбирая юбки, важно принимая аплодисменты публики, Мейбл Хопкинс плыла по сцене, лорды и леди в звездах и лентах за нею следовали, сэр Спаниель, хромая, вел усмехающуюся леди Гарпию Карган, Валентин с Флавиндой, держась за руки, приседали и раскланивались.
– Истинная правда! – возгласил переимчивый Бартоломью, – и мораль для веса!
Откинулся на кресле и захохотал, – как кони ржут.
Мораль. Какая мораль? Джайлз прикинул, – мораль вот в чем: была бы воля, путь найдется. Слова стучали в голове насмешкой, издевкой. В Гретна-Грин со своей зазнобой, закусить удила. И будь что будет.
– Оранжерею хотите посмотреть? – выпалил он, вдруг повернувшись к миссис Манрезе.
– Мечтаю! – И с этим воплем она вскочила со стула.
Антракт? Да, и в программке указано. В кустах жужжало: – ж-ж-ж. А что у них дальше?
– «Викторианская эпоха», – прочитала миссис Элмхерст. Стало быть, есть время размять ноги, прогуляться по парку, а может, и в дом заглянуть. Но почему-то все чувствовали себя – ну как бы это сказать? – несколько не в своей тарелке. Пьеса будто выбила мячик из сетки, что ли; и шарики заскочили за ролики; и то, что было мое я, неприкаянное, витает и никак не может осесть. Все были чуть не в себе. Или просто вдруг их стала теснить одежда? Узкие муслиновые платьица, фланелевые брюки, панамы и даже оплетенные малиновым тюлем шляпки, совершенно как у ее королевского высочества герцогини в Аскоте[40], почему-то ну совсем не смотрелись.
– Ах, но костюмы! – вздохнул кто-то, жадным взглядом провожая упархивающую Флавинду. – Так украшают человека. Мне бы пошло…
Ж-ж-ж, – жужжало в кустах, непреложно, упорно.
Бежали по небу тучки. Облачность была переменчивая. То Хогбеновский Каприз станет пепельным, сизым. То снова солнце, глядишь, пальнет в золоченый флюгер Болниминстерского собора.
– Дождя бы не было, – сказал кто-то.
– Пошли… надо размяться, – сказал другой голос. И рассыпались по лугам островки разноцветных одежд. Кое-кто, правда, остался сидеть.
– Майор Мэйхью с супругой, – пометил Пейдж, репортер, послюнив карандаш. – Ну а касательно пьесы надо прижать эту мисс Как-бишь-ее-там и с ней провентилировать насчет смысла.
Но мисс Ла Троб куда-то исчезла.
Она трудилась за кустами, как негр. Флавинда стояла в одних штанишках. Разум сбросил свои ризы на изгородь. Сэр Спаниель стягивал ботфорты. Мисс Ла Троб что-то расшвыривала, что-то искала.
– Викторианская накидка, шитая бисером… и куда подевалась, будь она неладна? О ч-черт… Уф, и бакенбарды…
Ныряя, выныривая, она острым птичьим глазком из-за кустов косила на публику. Публика разбредалась, публика растекалась по лужайкам и тропам. Держалась от грим-уборных подальше, соблюдала приличия. Но если они черт-те куда разбредутся, углубятся в парк, сунутся в дом, тогда… Ж-ж-ж, – жужжало в кустах. Время шло. Долго ли оно продержит их вместе? Тут дело случая, тут игра, риск… И она в поте лица расшвыривала по траве реквизит.
Сквозь кусты к ней летели беспризорные голоса, бесплотные голоса, символические, так ей казалось: она их почти не слышала, совсем не видела, но чуяла из-за кустов незримые нити, сплетавшие бесплотные голоса.
– Мрачноватая перспектива, – сказал кто-то.
– И кому это надо, кроме проклятых немцев? И – замолчали.
– Я бы деревья эти повырубила…
– И как они тут розы выращивают!
– Да вроде тут уже пятьсот лет назад сад был…
– Но ведь даже старик Гладстон[41], надо отдать ему должное…
И опять все смолкло. Голоса прошли дальше, прошли мимо кустов. Шелестели деревья. Множество глаз – мисс Ла Троб не сомневалась, чуяло ее сердце, – множество глаз озирало пейзаж. Краем глаза она видела Хогбеновский Каприз, и подмигнул флюгер.
– Барометр падает.
Чуяло ее сердце: ускользают у нее между пальцев, пейзаж разглядывают.
– Куда запропастилась эта миссис Роджерс, будь она неладна? Эй, кто-нибудь! Кто видел миссис Роджерс? – орала она, тиская викторианскую накидку.
Тут, попирая приличия, среди дрожания веток проклюнулась голова: миссис Суизин.
40
41