Граммофон подхватывает: Нет тебя любимей, нет тебя верней, дом, дом, родной уютный дом. и т. д.
Бадж. Дом, жентлъмены, дом, леди. Домой-домой. Пора собираться и отправляться восвояси. Там, я гляжу, кажись, огонек (показывает: одно окно горит красным светом) разгорается все пуще, нет? На кухне, в детской, в зале или библитеке? Стало быть, огонь очага. До́ма! И гляньте! Наша Джейн принесла чай. А ну-ка, детки, где ваши игрушки? Мамаша, скорей откладывай свое вязанье. Потому как (он очертил жезлом Коббета из Коббс-корнера) кормилец возвертается домой – из города, домой – из-за стойки, домой – из лавки. «Мамаша, чайку», «Детишки, ко мне скорей сюда. Я вслух вам почитаю. Чего бы почитать? Синдбада-морехода? Или чего-нибудь из Писания? Или вам картинки показать? Не хочете? Тогда скорей кубики сюда. И будем строить! Чего? Теплииу? Библитеку? Или лучше башню, и, может, вывесим там флаг, после чая, когда Королева-вдова сбирает вокруг себя королевских сироток?» Да, пора-пора домой, леди, домой, жентлъмены. Нет места слаще, чем дом, родной уютный дом!
Граммофон запел «Дом, дом, родной уютный дом», и Бадж, слегка покачнувшись, слез со своего пьедестала и вслед процессии удалился со сцены.
Сцена опустела.
– А по-моему, было прекрасно, – припечатала миссис Линн Джонс. Дом, она имела в виду: озаренная зала, малиновые занавески, и папа читает вслух.
Озеро скатывали, выдирали тростник. Настоящие ласточки носились над настоящей травой. А она одно видела – дом.
– Это было… – повторила она, разумея дом.
– Дешевка и пошлость, – отрезала Этти Спрингет, разумея пьесу, и нехорошим взглядом окинула зеленые штаны Доджа, галстук в крапинку, расстегнутый жилет.
А миссис Линн Джонс одно видела – дом. Может, и было, она размышляла, пока свертывали красный пьедестал Баджа, что-то – ну, не сказать несвежее, не то слово, но негигиеничное, что ли, в этом их доме? Вроде чуть почерствелого сыра, заветренного, как говорила прислуга? Не то с чего бы ему развалиться? Время идет, идет, как стрелки на кухонных часах. (В кустах жужжал и жужжал граммофон.) Не встречая препятствий, она рассуждала, не одолевая трения, так бы они все вертелись, вертелись по циферблату. И остался бы – дом, и папина борода, она рассуждала, росла бы, росла, и мамино вязанье – и что она вывязала в результате? Перемены необходимы, решила она, не то наросли бы метры и метры папиной бороды, маминого вязанья. Вот теперь – зять гладко выбрит. У дочки холодильник… О господи, опять я отвлекаюсь, она спохватилась. Да, так о чем я: перемены нужны, все на свете становится лучше и лучше, пока не достигнет совершенства, а уж тогда, наверно, Время будет бессильно. Рай – не меняется.
– А они и вправду были такие? – вдруг спросила Айза. И посмотрела на миссис Суизин так, будто та – динозавр или крайне тщедушный мамонт. Пора бы и вымереть, раз жила в эпоху Виктории.
Ж-ж-ж, – жужжало в кустах.
– Викторианцы, – задумалась миссис Суизин. – Нет, не верю, – она сказала со странной своей усмешкой, – что такие люди существовали. Просто ты, да я, да Уильям, только иначе одеты.
– Вы не признаете истории, – сказал Уильям Додж.
Сцена была пуста. Коровы переступали в лугах. Тени уплотнялись под вязами.
Миссис Суизин гладила свой крестик. Туманно оглядывала пейзаж. Пустилась, было ясно, по волнам своей обычной фантазии: все на свете – едино. Овцы, коровы, трава, деревья, мы сами – всё вместе сливается в единое целое. И при всей какофонии складывается в гармонию – пусть не для нас, но для гигантского, гигантской голове принадлежащего уха. А раз так – она улыбалась блаженно – муки отдельной овцы, коровы и человека необходимы, а значит – она серафически улыбалась золоченому флюгеру вдалеке – нам бы открылось, что все на свете гармония, сумей мы только прислушаться. И мы сумеем. Взгляд ее был устремлен поверх пышного белого облака. Ну, раз эта мысль ее тешит – Айза и Уильям переглянулись с улыбкой – пусть, на здоровье.
Ж-ж-ж, – жужжало в кустах.
– Вы поняли, что она хотела сказать? – Вдруг миссис Суизин вернулась на землю. – Мисс Ла Троб?
Айза, блуждая взглядом, затрясла головой.
– Но то же можно сказать про Шекспира, – сказала миссис Суизин.
– Шекспира и стеклянные гармоники[50], – вставила миссис Манреза. – Господи, каким я из-за вас себя чувствую варваром!
Она повернулась к Джайлзу. Ожидая, что он вступится за наивную прекрасную душу.
– Ерунда какая, – сказал Джайлз.
Жаркие перстни миссис Манрезы метали красные, зеленые стрелы. Он перевел взгляд с них на тетю Люси. С нее на Уильяма Доджа. С него на Айзу. Она взглядом оттолкнула его взгляд. И он стал смотреть вниз, на свои окровавленные белые туфли.
50
Намек на роман Оливера Голдсмита «Векфильдский священник» (гл. 8). «Модные темы, как картины, вкус, Шекспир и стеклянные гармоники».