И вдруг – грянул дождь, ливень как из ведра.
Никто не заметил, как подкатила туча. И вот она – черная, взбухшая, повисла над головами. Лило, лило, лило, лило так, будто все люди на свете расплакались разом. Слезы, слезы, слезы.
– Ох, если б на этом кончились все наши муки! – пробормотала Айза. Глянула вверх, и две тяжелые блямбы ей угодили в лицо. И потекли по щекам, как слезы. Слезы всех, всех, всех – над всеми. Кто-то заслонялся рукой. Там и сям распускались зонтики. Дождь грянул, накрыл все и вся стеной. И – перестал. Дохнуло свежестью, пахнуло землей от травы.
– Вот так-то, – мисс Ла Троб перевела дух, смахивая со щек брызги. Снова природа взяла ее под защиту. Давая представленье под открытым небом, она шла на риск – и риск оправдался. Она взмахнула рукописью. Музыка! До-ре-ми, до-ре-ми. Мелодия проще простого. Но теперь, когда прошел дождь, заговорил другой голос, ничей голос. И голос, который плакал только что над человеческой болью, сказал:
Где король? На троне
Пишет манифест,
Королева в спальне…
– Ох, если бы на этом кончилась моя жизнь! – бормотала Айза (стараясь не шевелить губами). С каким бы счастьем отдала она этому голосу все, что есть у нее, лишь бы кончились слезы. Изгиб звука, самый простой, может из нее веревки вить. На промокшую землю, на этот алтарь она сложит свою жертву… – Ой, посмотрите! – крикнула она вдруг.
Лестница. И (грубо подмалеванный холст) – стена. И человек, взваливший на спину бак с известкой. Мистер Пейдж, репортер, послюнил карандаш и отметил: «Использовав весьма скромные подручные средства, мисс Ла Троб представила публике Цивилизацию (стену) в руинах, восстанавливаемую (см.: работник с известкой) трудом человека, (см. также: женщина, подносящая кирпичи). Просто, как апельсин. Далее появляется некто черный в курчавом парике, и, опять же, некто, уже кофейного цвета, в серебристом тюрбане, по всей видимости, олицетворяют собой Лигу…»
Взрыв аплодисментов накрыл эту лесть нам самим. Грубую, впрочем. Но мисс Ла Троб приходилось считаться со скудостью средств. Подмалеванный холст говорил, вероятно, о том же, о чем «Таймс» и «Телеграф» сегодня говорили в передовицах. А музыка пела:
Где король? На троне
Пишет манифест,
Королева в спальне
Хлеб…
И вдруг оборвалась. Изменилась. Вальс, что ли? Знакомая музыка, нет?.. И под нее пляшут ласточки. Кругами, кругами, туда-сюда. То близкие, то дальние. Настоящие ласточки. А деревья, о, деревья важны и строги, как сенаторы на совете, как просторные колонны собора… Они делят на такты музыку, складывают ее, множат, а все текучее оберегают от перетеканья. Ласточки – или это стрижи? – Сриж, обитатель храмовых карнизов[51] – вот, летят, как всегда, всегда летали… И, притулясь к стене, словно предвещают то, что, в сущности, вчера уже предугадывала «Таймс». Дома будут строиться. В каждой квартире будет свой холодильник на обветшалой стене[52]. Человек освободится, посуду будет мыть машина, аэропланы не будут нарушать тишину, все свободны, все станут единым целым…
Мелодия подсеклась, надломилась, вильнула. Фокстрот, что ли? Джаз? Какой-то ломкий, рваный и странный ритм. И шум, звон, грохот! Ну, при таких куцых средствах, положим, чего же вы ждали? Ох, ну какофония! Взрыды, взбрыки, вздрыги! И конца не видно. Нет, неприятно. Отвратно. Просто обидно, оскорбительно даже. Ерунда какая-то. Очень современно, конечно, тут ничего не скажешь. Да зачем это все? Цель какая? В этой рыси? Прыти? Против рожна переть? Нам нос утереть? Играть с нами в прятки? В жмурки? Ну и наглость у поколения, которому – слава тебе господи! – недолго ходить в «молодых». Молодежь! Строить ничего не умеют, только ломать: на щепу разносить всеми признанное, расщеплять на атомы целое. Трам-тарарам, бух, стук – дятлу впору, насмешливой птице, мотающейся с вяза на сосну.
Смотрите-ка! Вон, из кустов выходят – черт-те кто. Дети? Эльфы? Бесенята? А в руках? Банки? Склянки? Жестянки? Плошки? Ой, держите меня! Стенное зеркало из пасторского дома. А это уж мое – сама ей дала. Мамино. Треснутое. Какая цель? Все, что блестит. Отражать? Показать? Уж не нас ли?
52
Перефразирована первая строка, давшая название стихотворению Альфреда Теннисона (1809–1892) «Цветок на обветшалой стене».