Нас! Нас!
Все ерзали, вертелись, вскакивали. Вспышки, блеск, слепящие, пляшущие лучи. A-а, старый Барт… попался. A-а, Манреза. Чей-то нос… Чья-то юбка… Брюки сами по себе… Лицо, кажется… Мы сами? Но это грубо. Выхватить, выдернуть, не дав времени себя привести… И, главное, вот так, частями… Вот что особенно обидно, досадно и ужасно несправедливо.
Мерцая, играя, сверкая, зеркала клонились, качались, ловили, изобличали. В задних рядах вставали, чтоб получить свое удовольствие. И, тут же попавшись, плюхались на место. Какой кошмар – когда тебя вдруг выставляют на всеобщее обозрение! Даже для стариков, которым давно бы пора, кажется, наплевать на свою наружность… И – силы небесные! Этот блеск, плеск, треск, шум и гам! Коровы и те включились. Обнаглев, они дико хлестали хвостами и, нарушая скромность природы, преступали барьеры, отъединяющие Человека, Хозяина – от Твари. Ой, и собаки туда же. Шум, гам, тарарам, вот они и заявились! Поглядите на них! А этот, афганский-то пес… ой, поглядите на него!
И тут опять, когда стало твориться совсем уже черт-те что, смотрите-ка, по знаку мисс Как-бишь-ее-там, за березой, – или это сами они рванули – из-за кустов явились Королева Бесс, Королева Анна и та девушка с Мэлла, и Век Разума, и Бадж-полисмен. Все явились. И паломники. И влюбленные. И напольные часы. И старик с бородой. Все-все-все. И мало им этого – каждый произносил отрывок из своей роли… Боюсь, я не совсем в своем уме (кто-то говорил)… Кто-то еще: Я Разум… А я? Старый цилиндр… Мотивчик песни путевой, «Ах за рекою, за горой»[53]. Домой, домой. Домой? Где мается бедняк и где шутя живется богачу…[54] Была бы воля, путь найдется… Я предлагаю вам руку и сердце… Задумчив и один спешу як роще той…[55]
…Быть бы мне бабочкой… быть бы мне бабочкой… Откуда ты, кинжал, возникший в воздухе передо мною…[56] Вот, папочка, твоя книга, ты почитай нам вслух… Где король?на троне…
Это стенное зеркало оказалось почти неподъемным. На что уж мускулы у младшего Бонтропа, а больше он был не в состоянии дергать проклятую штуковину. Он и перестал. И остальные тоже – ручные зеркальца, банки, тазы, черепки, осколки и зеркала в витой серебряной оправе – все разом перестали прыгать. И зрители увидели самих себя, ну не целиком, конечно, но в спокойно сидячих позах по крайней мере.
Стрелки часов отметили настоящий миг. Итак – сейчас. Мы сами.
Так вот она что задумала! Выставить на посмешище нас всех, как мы есть, здесь и сейчас! Все ерзали, ежились и вертелись, поднимали руки, возили ногами. Даже Барт, даже Люси отворачивались. Кто пригибался, кто прятал лицо в ладонях – кроме миссис Манрезы, которая, глядя в это зеркало, использовала его как зеркало, вытащила пудреницу, прошлась по носу пуховкой и поправила локон, потревоженный ветерком. – Сногсшибательно! – крикнул старый Бартоломью. Единственная, она, не смущаясь, оставалась собой и, глазом не моргнув, на себя смотрела. И спокойно подводила губы.
Зеркалоносцы опустились на корточки: зловредно, наблюдательно, выжидательно, демонстративно.
«Попались», – хмыкали в задних рядах. «Неуж-то мы будем безответно терпеть это хамство?» – спрашивали в передних. Каждый отворачивался, якобы сообщить – что первое придет на язык – своему соседу. Каждый норовил уклониться чуть-чуть от испытующего, наглого взгляда. Кое-кто порывался уйти.
– Представленье окончено, я так понимаю, – сказал полковник Мэйхью, берясь за шляпу. – Давно пора…
Но прежде чем вызрело общее решение, прорезался голос. Чей – абсолютно неизвестно. Раздался из-за кустов – мегафонный, безымянный, гулкий и твердый голос. И он сказал:
– Прежде чем нам расстаться, леди и джентльмены, прежде чем расходиться… (те, кто поднялся, сели) давайте поговорим просто, прямо, без ужимок и уловок, без прикрас и выкрутас. Сломаем ритм, отбросим рифмы. Спокойно присмотримся к себе. Вот мы. Кто жирный. Кто худой. (Зеркала это подтверждали.) Обманщики по большей части. И воры. (Зеркала воздерживались от комментариев.) Бедняк ничем не лучше богача. А той хуже. Не надо прятаться под рубищем. И хвастаться нарядом. Равно как чтеньем книг или виртуозностью на фортепьяно, или владеньем кистью. И нечего ссылаться на невинность детских лет. Смотрите на овец. На верность любящих. Смотрите на собак. На добродетель тех, кто дожил до седых волос. Подумайте о тех, кто палит из пушек, кто бросает бомбы. Они совершают явно то, что мы творим втайне. Вот, предположим, (тут мегафон вдруг перешел на будничный, интимный тон) одноэтажка мистера М. Навеки испоганенный пейзаж. Это убийство… Или помада миссис Е., кроваво-красные ногти… Тиран, возьмите это на заметку, наполовину раб. Или, предположим, тщеславие мистера X, романиста, разгребающего горы дерьма ради грошовой популярности. Или любезная снисходительность, изысканные манеры богатой дамы из высшего общества. А она скупает акции на бирже и перепродает!.. О, все мы одним миром мазаны. Меня возьмите. Разве избегну собственного порицанья, взывая к вашему негодованью, сидя в кустах, среди листвы? То-то и оно, опять меня на рифмы повело, хоть и стремлюсь к их отрицанию и, нужно сделать вам признание, имею в некотором роде кой-какое образование. Взгляните на себя, леди и джентльмены! А потом на эту стену. И задайтесь вопросом, как эта стена, великая стена, которую, пусть ошибочно, мы именуем цивилизацией, может быть воздвигнута (зеркала опять задергались, запрыгали, засверкали, замигали) такими ошметками, оскребышами, последышами, отрывками, обрывками, каковы мы с вами? Здесь, однако, я перехожу (ритма ради, прошу заметить) к более возвышенным материям – тут много чего можно сказать: о нашем кошколюбии; заметьте также в сегодняшней газете: «Горячо любим своей супругой»; и о том порыве, который толкает нас, – когда никто не видит, прошу заметить, – к полночному окну, вдыхать душистый аромат горошка. Или о том, как прыщавый жалкий оборванец наотрез отказывается продавать свою душу. Такое водится. Не станем отрицать. Что? Вы не желаете рассматривать?.. Вам показывают только ошметки, обрывки, отрывки, вас дробят? А, тогда ладно, слушайте граммофон…
54
Ср. у У. Шекспира «Тоска смотреть, как мается бедняк, И как шутя живется богачу». Сонет 66 (пер. С. Маршака).