Рыбки подплывали к поверхности. Что же им дать? Ничего нет, ни хлебной крошки. «Вы подождите, мои миленькие», – она к ним адресовалась. Надо сходить попросить печенья у миссис Сэндс. Тут набежала тень. Рыбки мелькнули прочь. Ах, как досадно! Кто это? Боже ты мой, этот молодой человек, имя никак не вспомнить, не Джонс, не Ходок…
Додж решительно оставил миссис Манрезу. Искал миссис Суизин по всему саду. И вот нашел, а она забыла его имя.
– Это я, Уильям, – он сказал. И тут она оживилась, как девушка в саду, вся в белом, среди роз, бежавшая к нему навстречу, – не сыгранная роль.
– Я вот хотела за печеньем сбегать… нет, поблагодарить артистов. – Она запиналась, девически краснела. Тут был припомнен брат. – Мой брат, – добавила она, – говорит, что не нужно благодарить автора, мисс Ла Троб.
Вечно этот «мой брат… мой брат» лез из глубин кувшинкового пруда.
Ну а насчет артистов – Хэммонд уже снял усы и теперь застегивал пиджак. Вот цепочка от часов повисла среди пуговиц, и он ушел.
Осталась одна мисс Ла Троб и, наклонясь, что-то выискивала в траве.
– Представление окончено, – сказал Додж. – Артисты разошлись.
– Но нам не нужно, мой брат сказал, благодарить автора, – повторила миссис Суизин, кивая на мисс Ла Троб.
– Тогда я вас благодарю, – сказал он. Взял ее руку и пожал. В конце концов, едва ли им суждено еще когда-то свидеться.
Вечно эти церковные колокола запинаются, так что и не поймешь: будет еще нота? Айза, посреди лужка, вслушалась… Бим-бом, бим… Нет, дальше, кажется, не будет. Паства в сборе, на коленях, в церкви. Служба началась. Представленье кончилось; где была сцена, ласточки метут крыльями траву.
А вот и Додж, чтец по губам, ее подобье, заговорщик, искатель потаенных лиц. Поспешает за миссис Манрезой, которая ушла вперед с Джайлзом – «отцом моих детей», она пробормотала: Да что же это такое! Вдруг плотский вал ее накрыл, и стало душно, тесно, темно в самой себе, как будто разом погасили свет. Чтоб залечить гнойник, распухший, след отравленной стрелы, она высматривала то лицо, весь день его искала. Щурясь, жмурясь, за спинами, из-за плеч высматривала человека в сером. Он как-то на теннисе ей подал чашку, подал ракетку. И все. Но, – кричало ее сердце, – встреться мы раньше, когда еще серебряным слитком, изогнутым посредине, не подпрыгнула та семга… встреться мы раньше, – кричало ее сердце. А когда ее сыночек пробивался в толпе в этом Сарае, «Будь он его сыном…» – она пробормотала…
И на ходу отщипнула горький листок с куста, как раз под самой детской. С дикого ломоноса. Роняя зеленое крошево вместо слов, ибо слова там не росли, и розы тоже, скользнула мимо заговорщика, подобья, искателя потаенных лиц, «как Венера, – наспех переводя, подумал он, – привязанная к своей жертве»[57] … и пошел за ней.
За поворотом был Джайлз во власти миссис Манрезы. Она стояла у дверцы своего автомобиля. Джайлз занес белую туфлю на подножку. Почуяли они те стрелы, что в них вот-вот вонзятся?
– Валяй, Билл, залезай, – добродушно кинула Манреза.
И зашуршали колеса по гравию, и укатил автомобиль.
Наконец-то мисс Ла Троб смогла разогнуться. Долго она стояла так, чтобы никто не видел. Замерли колокола, зрители разошлись, актеры тоже. И можно распрямиться. И расправить плечи. И миру сказать: ты получил мой дар. Секунду она торжествовала. Но что она такое подарила? Облако, на горизонте тающее с другими вместе? Дарить – вот в чем радость. И завяла радость. Дар – никому не нужен. Ах, если бы до них дошла ее идея, если бы они понимали свои роли, если бы жемчуг был настоящий и побольше было выделено средств… – щедрее был бы дар. А теперь уйдет, растает, пропадет с другими.
– Провал, – она простонала и снова наклонилась, собирать пластинки,
И вдруг скворцы всей стаей атаковали ту березу, за которой стояла раньше мисс Ла Троб. Как будто закидали оперенными камнями. И вся береза задрожала, запела, от щебета, от звона, как будто каждый скворец щипнул струну. Береза гудела, свистала, щебетала, дрожала и чернела от птичьих тел. Береза стала рапсодией, дрожащей какофонией, и щебет, щебет, щебет, захлеб листвы, ветвей и птиц, наперебой, враспев хвалящих жизнь-жизнь-жизнь-жизнь, без меры, без пощады ее терзали. И – рраз! Снялись! И улетели.
Что такое? Да старуха Чалмерс тащилась по траве с пучком цветов – гвоздик, конечно, – чтоб сунуть в вазу на мужней могиле. Зимой таскала остролист и плющ, а летом цветы. Она и вспугнула скворцов. И утащилась.