- Все это русское, - говорил Алекс Радченко из Польского Дискуссионного Клуба, делая рукой круг. – Весь этот проспект Гедимина. Польское, старое Вильно – это, в основном, старый город, и то, не вся: много домов было возведено во времена захватов. Польша – это всего лишь этап в истории Вильно, очень важный, но только этап. Основали город литовцы, потом здесь были русины, поляки подарили культуру и язык, потом были русские, затем снова поляки, теперь – литовцы. Самый мощный отпечаток оставила последняя тройка.
Да, Вильно, казался знакомым, и даже очень. Если бы сменить вывески и надписи, могло бы показаться, что ты находишься в польском городе. Архитектура, даже способ устройства городского центра казались знакомыми до боли. Та же самая шильдозка, и да, та же самая рустикальность[151], выглядывающая из городских одежек там, где необходимо создавать впечатление локальности: собственных городских традиций нет, потому из всех домов выглядывают все эти "крестьянские блюда", вся эта деревянно-привычная деревенская кухня. Или наоборот: пиццерии, суши-бары и хипстерские бургерные.
Только это была привычность, напоминающая привычность пост-Конгрессового королевства. Вильно было местом, в котором, как в Польше, смешивались польские и российские архитектурные влияния, сверху приукрашенные очень похожей глазурью последней четверти века поначалу не сильно заметного, но затем все сильнее и сильнее охватывающего нас капитализма.
Исполнившаяся альтернативная история
Потому советское Вильно всегда казалось мне исполнившейся альтернативной историей.
Советскость, которая после того, как независимую Литву взял к себе СССР, влилась в город и начала все устраивать по-своему: поднимать бордюры до средины лодыжки, где угодно вываливать бетонные ограды, увенчанные колючей проволокой, возводить из белого кирпича дома с обаянием сараев, планировать широкие улицы, обрамленные постмодернистскими домами, строить вокруг города жилые крупноблочные кварталы – привела к тому, что Вильно выглядел так, как могла бы выглядеть Польша, если бы попала под непосредственное правление СССР. А подобная альтернативная история – это одна из тех историй, которую поляки представляют себе чаще всего, сразу же после "а что бы было, если бы в 1939 году удалось победить Гитлера".
Даже язык, которым пользуются польские обитатели Виленщины – это нечто вроде такого типа альтернативной истории. Стержень этого языка, естественно, польский, но вся его культурная основа глубоко погружена в постсоветскую, русскоязычную действительность.
Бартош Полоньский, родившийся в Вильно, даже начал писать книжку на этом локальном, виленском языке. Ее фрагменты в Польше опубликовал "Ha!art". Монолог главного героя, Анджея Станкевича, звучит так:
"Кароче[152], я собираю деньги на машина, хочу купить себе VV Corrado за 4 тысячи литов. Пока что собрал 2 тысячи и надеюсь добрать до экзаменов на аттестат зрелости. Буду экономить и ходить на дополнительные халтурки.
- Алё, Робчик? Здаров, это Андрюша, слушай, как там насчет работы (на правильном, коронном польском, это звучало бы "как там с работой?").
Роберт Татоль (…) прекрасно ориентируется, где, как и что; он пообещал, что для меня найдется временная халтурка на Акрополисе. Я и так в субботы-воскресенья хуем груши околачиваю, вечно торчу в Нете, так что дополнительные деньги пригодились бы.
- Кароче, слушай, в Максиме имеется база грузить тавар, четыреста литов – вся пятница, суббота, воскресенье; но работы дохерища".
Языку Анджея Робчика и других обитателей Виленщины вечно подвергаемый русским (но еще и белорусским) влияниям, а в настоящее время погруженный в постсоветской действительности, можно сравнить с тем, что встретило, например, украинский язык там, где он стыкался с русским, и где форму и контекст придавала ему советскость. Или же румынский там, где он подвергался российским влияниям, создавая язык, которым в настоящее время пользуются молдаване. Несколько лет назад в Румынии и Молдавии шел фильм Свадьба в Бессарабии, в котором румын, представляющий здесь европейский мир (фильм снимали в 2010 году, когда Румыния уже три года была счастливым членом Европейского Союза, прихода которого здесь нетерпеливо выглядывают), женился на молдаванке, представительницей Постсоветии, а в постсоветской Молдавии, все знают, на каждом шагу, суют в румынский язык русские слова и обороты. Да, румыны и поляки не обязаны представлять себе, что было бы если да кабы. Достаточно пересечь границу и коснуться той действительности собственными пальцами.
151
Рустикальный -
152
Слова, выделенные курсивом, представляют собой транскрипцию "виленского молодежного польского языка".